Чтение онлайн

Денис жил в особом мире, мире шалостей, слежек и махонького воровства. Малина и вишня, торчащие через забор по бокам улицы, срывались им без такта и промедления, поглощаясь на месте. Косточка же возвращалась обратно хозяевам прицельным выстрелом из-под большого пальца в окно, а то и в огород в попытке подстрелить хозяев.

Все места, в которых можно было спрятаться от взрослых, были уже оборудованы. В каждом был свой тайник. Бутылка из-под Coca-Cola, оловянный солдатик или желтая пластмасса яйца от Kinder Surprise. Внутри могли лежать камушек с реки, оса или слепень, скончавшиеся на дачном окне. Мог быть деревянный нож, лук, стрелы к нему, дубинка, шпага, пистолет – но это если только ненадолго, между часами игры. Так-то наше оружие хранилось по домам и тщательно оберегалось. Дедушка мастерил для меня и лук, и стрелы, вырезал нож. И в этом хранилась жизнь и подлинное аборигенство. В пластмассе из магазина этого не было, все было слишком легкое, слишком бутафорское. Меня этим нельзя было обмануть.

В душе, вероятно, Денис всегда пребывал в состоянии между пиратом и индейцем. Сорочье перо торчало из его головы. Пиратская татуировка с черепом и костями была нарисована на левой руке шариковой ручкой. В этом я даже подвальненько этак Денису завидовал.

Я же мыслил как-то противоречиво и франкенштейново. С одной стороны, я очень хотел походить на всех этих смуглых, оторванных от приличий ребят, снимать скальпы с чужих огородов и ставить черные метки на дверях чужих туалетов. А с другой, что-то во мне начинало ныть и гундеть, защищая правила и порядки. Маленький резиновый Робокоп патрулировал совесть внутри. И днем и ночью. Ничего не поделаешь.

Чаще всего я играл сам с собой. В шпиона. Сидел в малине или за другой растительной баррикадой, прикрывался листом лопуха и следил. Кто-то слышал мой взгляд, и мне приходилось пятиться восвояси, а кто-то больше был настроен на радио своих грядок и обращал больше внимания на гусениц-капустниц и личинок колорадских жуков, нежели на мое исследование. Чем дольше я оставался незамеченным в своих углах, тем больше информации, значит, насобирал, и тем удачнее игра. Я шпионил в пользу своей выдуманной страны. Бескорыстно и без всякой цели. Мой интерес лежал в этом пограничном состоянии между мирами дачных угодий. Когда ты ни тот и не этот, не свой и не чужой. Такие прятки, где ты и охотник, и жертва, увлекали меня куда больше, чем просто нападение, разбой, преследование или побег, но и в такое играть мне случалось, хоть и проигрыш постоянно настигал меня. Денис опережал, догонял, подрезал, пока я не выбивался из сил и плюхался на землю, портя всем игру.

В один бессмысленный солнечный день, когда белые бабочки пьяно шатались в воздухе над капустой, а на огороде осталось только прополоть редиску, бабушка отправляет меня поиграть с Денисом. Давай, мол, будь со всеми там, не сиди сычом, наиграешься еще в своих солдатиков.

И вот мы идем по одной из улиц дачного поселка Лучежевичи, то посередине, в траве, то по голому песку на вдавленной колее, я по одной тропке, Денис по второй. На ходу Денис снимает с земли одуванчик. Очень старый, пушистый, на жирном липком стебле, готовый разлететься на семена от удара ветра.

– Хочешь, покажу тебе фокус?

– Ага.

– Только закрой глаза и ни о чем не думай… так… а теперь открой рот… а-а-а…

Я повинуюсь, ни о чем не думая плохом, впрочем, и о хорошем тоже. Открываю рот… и вдруг чувствую, как нечто предательское, пушистое и колкое облепляет язык и остальные внутренности, в которых, кроме слов и вишни, сейчас ничего лежать не должно. Под небом неба стало сухо, противно, гадко.

Как только Денис вставил мне в рот одуванчик – он весело рассмеялся и отступил на пять шагов, готовясь ко всему.

– Фокус-покус одуванчик! Открыл ротик маленький мальчик!

Очнувшись от залившей мне глаза обиды, я кинулся к забору, сорвал еще один престарелый одуванчик и погнался за ним. Денис бросился на поворот, скрылся за ним, а после исчез. Я остался наедине со своим поражением.

Полый стебелек одуванчика сочился и прилипал к моей руке. Останки тлеющей обиды застряли между зубов и под языком. Бессмысленный солнечный день. Денис обманул и исчез. Настоящий чертов фокус. Как у Дэвида Копперфильда с самолетом. Владелец убедил, что с него слили все топливо, но он все равно исчез…

Со злости я попытался бросить одуванчик о забор, на котором мысленно нарисовал подлое денискино лицо, но все семена с него тут же катапультировались. Пару сотен парашютистов отпрыгнули от меня, и ветер унес их вверх по дороге, туда, куда скрылся мой обидчик.

После этого случая я начал все подвергать сомнению и какой-то внутренней травле. В особенности – всякие фокусы с цветами и исчезновениями. В карты я верил по-прежнему и к любому гаданию, пусть даже пустяшному, относился серьезно.

Вернувшись в дом, я не мог успокоится, и взял одну из бульварных газет, выпрошенную мною у дедушки, когда он покупал себе программу телепередач. В ней говорилось, что йети приходят к нам из параллельного мира, и что в горах Тибета есть порталы, в которые они заходят и исчезают, оставляя за собой лишь следы. Гигантские следы перед гигантскими горами.

Но это ведь там, в Тибете, в Лучежевичах такого точно нет, думал я… ну, может, если только там, под водокачкой на реке, где раки живут… откуда-то им надо ведь браться?

С Денисом мы потом примирились, благодаря моей бабушке, но вместе уже не играли. Иногда я следил за ним с безопасного расстояния второго этажа. Он, кажется, не замечал меня… В эти мгновения моя внутренность наполнялась задором и ликованием.

Свет и тень приводили поселок в равновесие. Соседские курочки бережно поклевывали соседскую траву. С первого этажа потянулись запахи приближающегося обеда, ухи с лавровым листом и блинов… немного опоздавшего обеда, пришедшего не к двум и не к трем часам, а только к четырем, но ведь чем позже настает обед, тем он и вкусней. Тем более, когда бабушка начинала печь блины, то совсем не представляла, каким фокусом это может обернуться.

Замок. Ника. Высшая ночь.

Как-то теплой небрежной осенью приехали аттракционы. Они раскинулись недалеко от дома Ники, девочки, которую я полюбил. Она была основательно старше, лучшая в классе (по словам ее мамы), на голову выше моего прыжка. Стройная, лебединая и между тем живая, как стрекоза.

Наши мамы дружили. Тетя Алиса и моя мама сначала работали на заводе вместе, а потом, после того как сердце завода остановилось, ходили вместе в лес. Но не по ягоды. Не за боровиками. За тем, чего больше всего – шишками, еловыми ветками, корягами и древесными грибами. Из них они делали что-то вроде икебан, композиций в рамках, добавляя к ним золотую краску и сухоцветы. Тетя Алиса и мама превращали эти веточки и кусочки, отвалившиеся от лешего, не иначе, в нечто декоративное, золотое, будто царь Мидас ущипнул. Эти поделки они продавали в сувенирный магазин, расположенный недалеко от книжного. Не большие, но деньги. В один из семи вечеров муж тети Алисы уехал в Москву за товаром для своих ларьков, и они с мамой захотели поговорить наедине, обсудить что-то взрослое. Тетя Алиса выдала Нике небольшую сумму денег, мама выдала меня.

Ника небрежно взяла меня за руку, и мы пошли. Темнело все вокруг, кроме освещенной площадки. Огнями и криками. Кабины взлетали в воздух, машины срывались по рельсам вниз. Дети вокруг ели сахарную вату и лопали воздушные шарики. Все гремело, визжало, неслось, и ощущение очевидного праздника приходило само собой. У Ники были тонкие прохладные пальцы, нежность которых говорила только о нежности. Я робко, не слишком надавливая, поддерживал эту нежность между нами, которая началась с небрежности. Ника начала сразу по делу: