Чтение онлайн

Так мы с мамой направились к длинношеему диплодоку. Возле него собрались семьи с маленькими детьми и те, кто просто искал фон для фотографии. Я фотографироваться отказался и подошел ближе к этому гиганту. Если бы люди жили в их времена, им можно было бы поклоняться, и тогда, вероятно, люди бы не зазнались и не уничтожили все живое, а Майкл Джексон не снял бы клип Earth song. И партии «Зеленых» тоже нечем было заняться. Мы бы уважали природу как великого предка и понимали свое скромное место на этой планете. Диплодок издавал приглушенный крик. Я прислушивался к нему и старался запомнить.

– Нам пора, сын.

– Да, мама, еще немного…

Я последний раз взглянул в глаза динозавру, и мы вернулись в разносящую людей и вспышки толпу.

На обратной дороге мы заехали в McDonalds, мама купила мне Happy Meal. Но отчего-то было невыносимо грустно.

– Что, устал сын?

– Да нет, что ты, мам, просто грустно, что динозавров больше нет.

– Ну, наверное, они бы нас съели.

Белый костюм дяди Корнея. В глубине, на краю света.

Если задуматься, то дядю Корнея, маминого брата, интересовало не так много вещей. Рыбалка, машина и беллетристические книги про агентов спецслужб, которые он читал в отпуске и поездах. Рыбалка была его страстью и, если вы представили дядю Корнея с удочкой на мосту, можете тут же порвать это представление на мелкие кусочки и бросить с того же моста. Дядя Корней не лишен рассудка и достоинства, с природой он всегда один на один.

Дядя Корней был первым человеком на Земле, кто рассказал мне про подводное ружье. Гарпун или трезубец, выстреливающий с невероятной силой под водой. Гроза любого морского существа. Позже я увидел подобные ружья в руках аквалангистов Жак-Ива Кусто по телевизору, но они казались мне другой цивилизацией, далекой, живущей между руин затонувших городов. Я помню, как дядя Корней выставлял на одной руке три пальца и протыкал ими другую руку ловко изображавшую вожака рыбьей стаи. Дядя Корней как тунец хватал лишь вожака стаи. Другое противостояние было не для него. Если бы вдруг объявили по радио, что найдена земля Санникова, дядя Корней тут же отправился бы туда на рыбалку. Почти на всех фотографиях дядя держал в руках свой трофей (щуку, судака или леща) и улыбался. На фотографиях без рыбы дядя стоял всегда хмурый, сложив руки за спиной как ненужную снасть. Трудно представить, чем бы занимался дядя Корней, если бы не было рек, морей и глухих озер.

Ну, привел бы в идеальный порядок гараж, развесил бы инструменты по стенам. Вырыл бы еще один подвальный этаж. Надстроил бы башню, где можно было бы пукать вовсю и с головой уходить в спецзадания. Завел бы библиотеку шпионской и фэнтезийной литературы в пестрых обложках. Хотя, думаю, нет, не завел бы, это было бы несекретно. Скорей бы он читал книгу, а потом сжигал, заметая следы, и, в конечном итоге, все равно бы отправился на поиски подводного мира. Да, дядю Корнея нельзя представить без Ледовитого океана на карте, горных водопадов и рек, без Припяти, на которой он проводил каждое лето, как и я.

Дядя работал шофером. До этого служил. Жил в Североморске и Мурманске. Видел северное сияние, белого медведя, тюленя, страдал от полярной ночи и всегда стремился к своим родителям.

Я помню его белый костюм. Как у Ихтиандра, когда тот залез в фонтан. Брюки, рубашку с коротким рукавом, тощий черный ремень, бежевые носки и сандалии кожаного плетения. Руки почти всегда в карманах. Он носил этот костюм только здесь. Носил даже тогда, когда тот вышел из моды. Можно сказать, что в другом костюме я его и не видел. Плавки или этот костюм. Другого не дано. Даже дома дядя Корней ходил исключительно в трусах, демонстрируя свое стройное загорелое тело, как некий прогрессивный биологический вид, увенчавший вершину человеческой эволюции. Лучший из кроманьонцев.

Места ловли дядя Андрей подбирал тщательно. Он надувал «лягушкой» зеленую дедушкину лодку. Грузил поплавочную удочку, пять-шесть донок, спиннинг, свой неприкосновенный набор блесен и воблеров, леску и несколько сменных крючков и грузил, которые были выплавлены у нас на кухне в столовой ложке, что-то съестное, колбасу, яйца, хлеб и огурцы, воду, две банки червей, прикорм, тесто с анисовым маслом, средство от комаров, сетку для рыбы. Полотенце дядя не брал. Если купался, высыхал на солнце. Алкоголь тоже. Дядя не пил, в принципе, тем более в своем храме – на реке.

Его глаза горели, когда он отчаливал от илистого берега, налегал на весла, а через какое-то время просто поддавался течению, как лепесток. Дядя всегда пропадал на другом берегу, за поворотом, в тех местах, до которых даже волны проезжающих катеров не всегда доходили. Возвращался всегда с историями и небольшим уловом. Если я видел, что он возвращается, и лодку его уже подносит все ближе и ближе, я бежал вдоль берега, хватал за веревки на бортах лодку и подтягивал ее к берегу. Тут же смотрел в сетку под улов, переброшенную за борт. По ней можно было многое понять. Ловил ли дядя Корней удочкой, ставил ли донки или использовал только спиннинг, путешествуя вдоль берега.

Время никогда не было для него преградой. Еще до рассвета он мог выйти из дома с дедушкой. Дядя нес на спине лодку, дедушка – снасти. Было одно место, где Припять была тиха. Каменистая заводь. Кое-где в ней образовывались водовороты, и оттого это место казалось мне потусторонним. У него даже был свой страж. Каждое утро, когда белый туман повисал над рекой и противоположный берег терял свои очертания, он появлялся на своей лодке. Потемневшее от настойчивой влаги дерево превращало его силуэт в тень, единственную тень на реке. Было слышно, как дно лодки касалось прибрежных камней, и этот глухой, скребущий из-под воды звук заставлял ежиться. Среди камней был вбит железный кол, от которого в воду уходила внушительная веревка. Как только страж равнялся с отметкой. Он поднимал веревку из воды, подплывал под нее кормой, будто беря свою старую лодку под уздцы, складывал внутрь весла и, не спеша перебирая руками, подтягивал себя к центру реки. Останавливаясь на незримой границе, перед началом сильного течения, но еще на краю заводи, он забрасывал две донки по правую сторону лодки и одну – по левую. Нацепив на них колокольчики, он горбился так, будто уходил в раковину и замирал. Это был его ежедневный ритуал.

Думаю, ни то, что растет на его даче, ни то, чем живут его дети, его уже не волновало. Он ждал конца света здесь, на своем месте, где лежал его камень, была протянута его веревка, и самые крупные рыбы Припяти смотрели в упор на черное дно его жизни. Когда мы с дядей и дедушкой появлялись на реке, его силуэт уже обдумывал туман. Иногда могло показаться, что страж растворяется вместе с ним. Но он оставался и появлялся вновь. Лица его мы не видели, оно всегда скрывалось за плотным воротником, упиравшимся в дряхлую кепку. Клок редких волос, торчащий из-под нее на затылке, говорил о преклонном возрасте его жизни. Еще чуть-чуть, казалось, и эта кепка сорвется вниз, обрушив лицо стража, до которого так и не дотянулись наши глаза.

Быть может, и дядя Корней станет таким, когда старость проникнет внутрь его загорелого тела, оборвет последнюю главу спецзадания, древо его воображения облысеет. Он перестанет что-то искать на другом берегу, найдет свою заводь. Закинет донки. Подвяжет на них колокольчики. И будет ждать, пока кто-то не позовет его из глубины.

Пять просфор тети Любы. Иисус на корабле. Желтая страница фонарей.

Когда-то тетя Люба была женой дяди Корнея. По возрасту много старше, но разве это помеха? У них родился сын, назвали смиренно Алешей. После расстались. Может, и помеха. Да-да, расставания – это у нас самое семейное, как дедушкин бинокль.

Тетя Люба после того переехала на запад, в небольшой город. Когда-то он был резиденцией великих князей. Теперь уже он не имел значения. Был религиозен и тих. В центре его располагались руины замка. Одна полуразрушенная стена с четырьмя бойницами, похожая на беспалую перчатку, ставшую ребром между землей и небом. Остальные стены были взорваны шведами. Оставшиеся кирпичи легли в дороги этого городка, прямо под ноги потомкам. Замковая гора же осталась, но больше уж ни на что и не надеялась. Ее бурное участие в истории подошло к концу. Бессмертная меланхолия застыла на остановившихся еще в прошлой стране раскопках. Теперь лишь санки тебе, полиэтиленовые пакеты и плохо смазанные лыжи. Такая судьба.