Разница умолчаний
Шрифт:
— Да, она.
Фотосессия Гномы, на которую Лера опоздала, получилась неплохо, пара кадров вошла в Лерину презентационную подборку.
— Не замечал раньше, что Ира такая… умная. — сказал папа. — И печальная. Как будто в невеликие свои годы все уже про эту жизнь поняла.
Лера принялась мыть посуду, с грустью оглядывая въевшиеся пятна жира на столешнице. Когда папа будет на даче, она заедет сюда и все как следует ототрет. А при нем неловко — словно бы лишний раз подчеркивать его слабость.
Они еще немного посидели, и Лера вызвала такси.
Неделю спустя Лера собирала технику для первого в своей жизни заказа на живую съемку — предстояло снимать отчетный концерт в музыкальной школе. Телефон запищал — вызов с незнакомого номера.
— Але! — бодро ответила Лера.
Неужели ей повезло — в день первого заказа на живую съемку она получит второй?
— Лерочка, это тетя Женя… Евгения Викторовна, — пролепетал растерянный женский голос. — Ты меня, наверное, не помнишь… Я с папой твоим работаю.
В горле пересохло. Лера кивнула, забыв, что собеседница ее не видит. По интонации она уже все поняла.
— На обед собирались идти, когда ему плохо с сердцем стало, — сбивчиво рассказывала почти незнакомая Евгения Викторовна. — Скорую вызвали сразу, и приехала она за полчаса всего, только уже… поздно было. Я тут телефон для тебя записала. Там скажут, где и когда… ну… забирать.
— Что забирать?
— Кого… или что… Не знаю. Телефон морга, Лера.
***
В следующие дни у Леры не было ни одной свободной минуты, чтобы что-то почувствовать. Документы на место на кладбище, выбор гроба, организация поминок и транспорта, непрерывные звонки от знакомых и незнакомых людей… Прилетели мама и Надя с детьми, и пока Ромка встречал их в аэропорту, Лера металась по квартире, убирая наверх бытовую химию. Разбила чашку, и когда панически выметала осколки, разбила еще и тарелку.
С приездом родственников суета возросла многократно. Мартышки перебили оставшуюся посуду, раздербанили Ромкины коллекционные комиксы, извлекли из шкафчика под потолком средство для прочистки труб и едва не выпили — Надька порывалась вызывать скорую и долго не могла поверить, что крышечка действительно не откручена. В свои три и пять Мартышки еще не понимали концепцию траура, зато твердо знали, что окружающие существуют для того, чтобы их развлекать и радовать; окружающим деваться было некуда.
Мама выглядела совсем потерянной — и не скажешь, что уже несколько лет не жила с мужем. Лера подумала, что смерть — штука странная: даже если человека уже давно почти нет в твоей жизни, его уход как будто перечеркивает ваше совместное прошлое. Умирает ведь не только пенсионер-сердечник из подмосковной квартиры — вместе с ним умирают и вихрастый студент с гитарой, и молодой отец с вечно красными от недосыпа глазами, и мужчина в расцвете лет, только что построивший дом для своей семьи. Те, кого на самом-то деле давно уже не существует, но только теперь это несуществование становится окончательным.
Ромка все эти дни был рядом — терпеливый, внимательный, готовый на любую помощь. Он взял на себя переговоры с похоронным агентом и решал организационные вопросы даже раньше, чем Лера успевала их заметить. В морг тоже поехал сам, от этого Лера и ее семья были избавлены. На работу не отвлекался, даже в телефоне не залипал. После Вьетнама они так толком и не поговорили, но горе сплотило их, сделало неважными ссоры и неурядицы — по крайней мере, Лера пыталась так думать.
На поминки собралось неожиданно много народу — Лера с трудом узнавала в этих стариках веселых молодых мужчин и женщин из своего детства. О папе, впрочем, они говорили мало — больше обсуждали собственное здоровье, врачей в городской поликлинике, рост цен на коммуналку. Леру это сначала злило, но потом она поняла, что эти старики собираются вместе только на похоронах кого-то из них и трещат о чем угодно, лишь бы не «кто следующий? не я ли?» И еще ей казалось, что все они смотрят на нее с осуждением — бесполезная, безработная и бездетная дочь, она даже не смогла дать отцу денег на операцию, без которой он умер в шестьдесят пять. Лера понимала, что ничего такого они не думают — вообще не думают о ней, думают о себе. Но отделаться от этого ощущения не могла.
— Хорошо посидели, — сказала, выходя из ресторана, Евгения Викторовна и тут же спохватилась: — Виталий Саныч, он бы хотел, чтобы его так проводили.
«Да не этого он хотел!» — чуть не ответила Лера. Жить он хотел. Он хотел жить, а она не смогла спасти ему жизнь, никчемная дочь… Так он и умер в одиночестве, с чужими равнодушными людьми.
А потом похоронная суета закончилось, родственники вернулись в Мурманск, и Лера осталась наедине со своей жизнью. Она по-прежнему так ни разу и не заплакала о папе, не смогла выдавить из себя ни слезинки — это она-то, неизменно рыдавшая даже над самыми проходными мелодрамами. Зато ее накрыло чувством вины.
Папа был очень вовлеченным отцом, что для мужчин его поколения — редкость. Он возился с детьми часами, гулял, разговаривал, покупал им целые полки книг и каждое лето возил на море, давая маме возможность побыть одной. Лера помнила, как удивленно переговаривались проводницы в поезде — мужчина с двумя детьми, без жены… Папа жизнь положил на дочерей — а она не смогла оплатить ему операцию… Да, она помнила, что раз за разом предлагала это, а папа неизменно отказывался. Но, может, она неправильно предлагала? Не смогла подобрать нужные слова? Или… дело в том, что это были не ее деньги, а Ромины, потому папа и не хотел их брать?
Как бы то ни было, следовало двигаться дальше, брать в руки вожжи собственной жизни... но сил не осталось. Звонки из школ она пропускала, а потом ее объявление на сайте фрилансеров уползло вниз как неактуальное — обновить его все не доходили руки. А еще надо было разобраться с коммунальными платежами за папину квартиру и дачу и у нотариуса наследственное дело открыть… Она не знала, как к этим делам подступиться, потому просто откладывала их на завтра — и так каждый день. Бросила танцы, перестала встречаться с подругами, даже студийные фотосессии поставила на паузу. Лера еще продолжала кое-как учиться в «Фотосфере» и обрабатывать фотографии — потому что к этим занятиям привыкла. А на что-то новое сил не оставалось. Даже интерес к ведению своего превосходно обставленного дома она утратила. В углах все чаще скапливались комья пыли, механизм ее любимого выдвигающегося уголка сломался, вода из так и не замененного фильтра — «это же не на твои деньги куплено!» — приобрела гнилостный привкус. Ела Лера замороженные готовые продукты или печенье, или ничего. Все больше времени проводила на диване с планшетом за сериалами или играми «три в ряд», пытаясь восстановить силы — но это не помогало. В ней словно пробили брешь, через которую утекли остатки жизненной энергии.
Ромка изо всех сил старался быть терпеливым и понимающим. Несмотря на рабочий завал, он уделял время жене. Выводил ее на прогулки по московским паркам — они обошли каждый, и не по одному разу. Каждую неделю вытаскивал в ресторан — они перепробовали все кухни и вина мира. Они даже сходили в Пушкинский музей и в Третьяковку — потолкались среди школьников, провинциалов и иностранцев, ведь москвичи постоянными экспозициями пренебрегают. Иногда они просто часами лежали в обнимку на диване, смотря сериалы.
И вопреки всем усилиям, с каждым днем они становились друг от друга все дальше. Он рассказывал ей о своем проекте, она ему — о «Фотосфере», и им обоим не было интересно; ни там, ни там ничего особенно не менялось. Ромка улыбался, только получив в телефоне новое сообщение, якобы по работе. Секса не было по-прежнему — Лера перестала настаивать, так было проще, чем раз за разом чувствовать себя нежеланной и отвергнутой.
С собственной жизнью у Леры дела обстояли неважно. «Фотосфера» отправляла ее работы на творческие конкурсы, но ни в одном не удалось выйти даже в лонг-лист. Похоже, все теплые слова о ее таланте и выдвижение на Unreal Estate были обычной коммерческой заманухой. Лера не станет великим фотографом. Даже если она и правда талантлива — не продаст себя, не обзаведется нужными связями, растворится в бескрайней толпе непризнанных гениев. Она просто убила полгода жизни ни на что.