Чтение онлайн

И исчезает за углом.

Вася вздыхает, поджимает губы, отворачивается. Видно, как она пытается сдержать новые слезы, как глотает ком в горле. Я не даю ей отстраниться. Притягиваю к себе, обнимаю крепко. Она сначала сопротивляется, деревянная, потом обмякает, прижимаясь лбом к моему плечу. Глажу ее по голове, по темным, чуть вьющимся волосам, как когда-то гладила маленькую девочку, которой снился страшный сон.

— Мам… — ее голосок пробивается сквозь ткань моего платья, глухой, надтреснутый. — Мне… мне все равно жалко папу. Жалко.

Тяжело вздыхаю. Ощущаю вес ее головы на плече, хрупкость ее плеч. Шепчу ей прямо в ухо, чтобы слова вошли глубже, запомнились:

— Васечка, родная. Нет ничего хуже, чем жалость к собственному отцу. Понимаешь? Отца надо любить. Уважать. Восхищаться им. Бояться его гнева, но знать, что он защитит. Жалеть отца… — качаю головой, — это уже дно. Самое дно. Хуже некуда. Лучше уж ненавидеть, чем вот так… брезгливо жалеть.

Она замолкает. Просто стоит, прижавшись, дыша неровно. Я стою, обняв ее, гладя по спине. Слушаем вместе гул больницы. Шаги где-то далеко. Голоса из палат. Монотонный писк какого-то прибора. Проходит минута. Две. Тишина между нами теперь другая — не неловкая, а уставшая, принятая.

И вдруг — как взрыв. Из-за поворота, куда ушел Ваня, доносится его дикий, перекошенный яростью крик:

— ОТПУСТИ МЕНЯ, КОЗЛИНА! ДА ТЫ КТО ТАКОЙ?! Я ТЕБЕ РУКИ ОТОРВУ! ПУСТИ!

В ответ на возмущенные крики моего сына ему отвечает низкий, строгий, властный мужской голос, перекрывающий подростковый визг:

— Успокоился! Где твои родители? А ну, прекрати вырываться! Вот же истеричка!

— Да сам ты истеричка! — орет громче, выпуская из себя всю ярость и обиду, — БЕЗ РОДИТЕЛЕЙ ОБОЙДУСЬ! Я ТЕБЕ РОЖУ НАЧИЩУ!

Раздается звук борьбы, шарканья ног по плитке. Я переглядываюсь с Васей.

Мы оборачиваемся на шум.

На десять минут отошел и уже куда-то влип. Готовлюсь к серьезным жалобам.

Из-за угла показываются двое. Высокий, широкоплечий мужчина в идеально сидящем темно-сером деловом костюме. Поверх пиджака небрежно, как плащ, накинут белый врачебный халат, расстегнутый спереди. Одной сильной рукой он крепко держит Ваню… за ухо. Мой сын, багровый от бешенства и унижения, корчится, пытаясь вырваться, но мужчина держит его железной хваткой, заставляя идти впереди себя. Ваня брыкается, как жеребенок, но бесполезно.

Мужчина останавливается перед нами. Его лицо — с резкими, волевыми чертами, сейчас напряжено и строго. Темные глаза, умные и усталые, с легкой искоркой раздражения, скользят по мне, потом по Васе, оценивающе. Он не повышает голоса, но его тон заставляет меня замереть, как школьницу перед директором:

— Ваш? — он негромко, но отчетливо бросает, слегка дергая Ваню ухо, который тут же пытается вырваться, но боль в ухе заставляет его зашипеть и затихнуть.

Взгляд мужчины прикован ко мне. В нем вопрос, ответственность и обещание порядка.

Высокий. Очень. Его рост заставляет Ванечку выглядеть вдруг таким… мелким и потерянным, несмотря на весь его бунт. Седые пряди кое-где выглядывают в русых волосах, а в уголках глаз пролегли четкие строгие линии морщин.

Его лицо… Линия челюсти. Четкая. Твердая. Будто высеченная из гранита резцом скульптора, не терпящего неточностей. Она напряжена сейчас, скулы резко очерчены под гладко выбритой кожей.

Он не отпускает Ваню. Его пальцы, длинные, сильные, с коротко подстриженными ногтями, впились в ухо сына не с жестокостью, а с неумолимой эффективностью. Так держат опасную, но мелкую дичь.

— Ваш? — повторяет он.

Голос низкий, баритон, без повышения тона.

— Наш, — я делаю шаг вперед. — Что он натворил.

— Ничего! — рявкает Ваня, и мужчина толкает его в спину, вынуждая оказаться в моих объятиях. — Вот же урод…

— Ваш волчонок только-что отпинал урну у крыльца больницы, обломал ветки у молодой яблони и пытался оторвать перилла…

— В жопу себе зассунь…

— Тихо, — цыкаю я на Ваню, и его от меня оттаскивает Вася.

— На мое тихое замечание я получил такой отборный мат, что даже бы мой дедушка удивился…

— Это я тебе еще не все высказал!

— Ваня заткнись, — Вася прижимает ладонь ко рту Вани. — Тише! Этот же мужик ни в чем не виноват…

— Ваш сын портит чужое имущество…

— У него стресс, — слабо улыбаюсь, — но я вас поняла. Я возмещу больнице ущерб и… — оглядываюсь на сына, — извинись немедленно.

Ваня возмущенно выпучивает на меня глаза, и я повторяю за ним. Теряется, фыркает и и прищуриваюсь:

— Ты лучше, Ваня.

— Чо он полез ко мне…

— Ваня! — повышаю я голос.

— Извините!

Ваня извиняется таким тоном, которым обычно посылают в пешее эротическое. С издевкой добавляет:

— Я больше не буду! — и шепотом добавляет. — Козел…

— Ваня, блин… — его одергивает Вася, а незнакомец милостиво вздыхает.

— Да чо он ко мне пристал? Я его ваще не трогал! А стоило тронуть!

— Господи, дожился, — мужчина медленно моргает, — мне угрожает какой-то агрессивный птенец.

Я по его пристальному взгляду, направленному на моего сына, понимаю, что этот человек — не просто врач. Он — система. Жесткая, отлаженная, безжалостная к слабостям.

Он — воплощение порядка. И мой взбесившийся сын только что врезался в эту систему лбом.

— У вас тут кто? — вновь смотрит на меня и застегивает халат.

— Муж.

— Тогда это многое объясняет. С чем?

— Микроинсульт.

— Жить будет, — идет дальше по коридору, а когда проходит мимо Ваня, то шутливо щелкает его по лбу, — поддержат около недельки и домой отпустят. Не психуй. Похорон не будет.

— Да лучше бы он сдох! — с неожиданной яростью кричит Ваня.

Главврач останавливается с прямой спиной и медленно оглядывается. Ваня дышит тяжело, весь пошел красными пятнами гнева, а в глазах застыли слезы.

— Не стоит желать родному отцу смерти.

— Да что ты знаешь?! — моего сына на части рвет чистая ярость. — Он мне больше не отец!

Сжимает кулаки и орет вглубь коридора:

— Ты слышишь?! Ты мне больше не отец! Нет у меня больше отца! Нет!

Тут мое материнское сердце не выдерживает. Я всхлипываю, прикрываю нос и рот дрожащей ладонью и всхлипываю.

Ване больно.

Для меня Георгий был мужем, а для моих детей — отцом.

Он предал даже не меня, а наших детей, в сердцах которых надолго поселится боль и разочарование.