Чтение онлайн

— Карин, ты давно тут сидишь? — слышу знакомый голос. Надя идёт быстрым шагом, шарф болтается, пальто нараспашку. — Я торопилась как могла. Не замёрзла?

— Нет, всё в порядке, — отвечаю, стараясь улыбнуться. — Не очень долго.

Она подходит ближе, кладёт руку мне на плечо, тепло, по-дружески.

— Пойдём. Накормлю и напою тебя.

— Да не очень-то хочется есть.

— Отказы не принимаются, — твёрдо говорит она. — Питаться тебе надо хорошо. Особенно теперь.

Я киваю, чувствуя, как защипало глаза.

У Нади дома царит спартанская атмосфера, как будто каждая деталь прошла строгий отбор на предмет необходимости. Просторные светлые стены, ни одной лишней полки, ни одной фотографии. Всё минималистично и функционально, почти стерильно, словно тут никто не живёт.

Даже на кухне, куда мы направляемся, царит порядок. Белый глянец шкафов, ровные линии столешницы, посуда аккуратно сложена в сушилке, на столе — лишь графин с водой и две чашки. Никаких скатертей, салфеточек, магнитиков или вазочек.

— Ты садись, я сейчас быстренько пожарю картошку с котлетами, — говорит Надя, закатывая рукава.

Я сажусь за стол, кладу руки на прохладную поверхность, ловлю себя на мысли, что мне не по себе.

— Надь, а ты своими глазами всё видела? — не удерживаюсь. Голос дрожит, как у человека, который хочет поймать крупицу надежды.

Она поворачивается, достаёт картошку, начинает чистить, нож мелькает в руках.

— Нет, у меня же пациенты были, — спокойно отвечает. — Но очевидцев было немало. Аня поделилась со мной всем, что видела.

Картофель падает в миску с водой. Я сжимаю ладони, ногти впиваются в кожу.

— И… насколько всё плохо?

— Она не узнавала Вадима, — Надя говорит ровно, как врач, привыкший к ужасным вещам. — Считала, что перед ней его отец. И видела брата, который давно умер.

— Понятно, — произношу почти шёпотом. Горло сжимается, как будто я глотаю ком из стекла.

Пока Надя ставит сковородку на плиту, запах масла и поджаривающегося лука наполняет кухню. Тёплый, домашний, но мне от него не легче. Я машинально обхватываю кружку с чаем, чтобы согреть ладони.

Мозг лихорадит, я пытаюсь вспомнить всё, что знаю о шизофрении. Кажется, на четвёртом или пятом курсе у нас был курс психиатрии. Лекции про бред, галлюцинации, этапы ремиссий, наследственность. Это, конечно, базовая информация, но она иногда бывает пригождается всем, кто остаётся в профессии. Ведь люди с психиатрическими диагнозами точно так же болеют, как и все остальные. Зачастую к ним нужен индивидуальный подход. Тогда всё это казалось далеким, как будто не про реальных людей. Но сейчас эти знания вдруг становятся чем-то личным. Я врач, я должна уметь думать рационально. Но сейчас рациональности во мне — ноль.

— Карин, это ведь не приговор для ребёнка, — тихо говорит Надя, переворачивая котлеты. Масло шипит, запах становится насыщеннее. — Ты же знаешь.

— Да, — киваю. — Понимаю. Но всё равно… есть определённые риски. Ты ведь помнишь, что хоть шизофрения и не наследуется напрямую, но шанс резко увеличивается при наличии прямых родственников с этим диагнозом?

— Помню, — вздыхает она. — Весь день об этом думала.

— Если причина его настойчивого желания не иметь детей в этом… — я делаю паузу, собираясь с духом. — Надь, у него ведь только у мамы это?

Надя пожимает плечами.

— До такого уровня наши сплетницы не добрались.

— Мне нужно с ним поговорить, — решаю я вслух.

— Карина, я бы не стала… — осторожно начинает она, переключая режим на плите.

— Надь, это важно, — перебиваю, поднимая на неё взгляд. — Я имею право знать, если это не вся информация. Это касается моего ребёнка. Он скрыл от меня шизофрению своей матери. Это не шутки. Я просто хочу посмотреть ему в глаза.

Голос предательски дрожит, но я уже не могу остановиться.

— Хочу понять, как ему вообще хватило наглости врать мне всё это время. Придумывать причины, уговаривать подождать с детьми, рассказывать о карьере, о нестабильности, об идеальном моменте, которого никогда не будет… И всё это — зная правду.

Надя ставит передо мной тарелку с картошкой, садится напротив и молча смотрит.

— Карин… — тихо говорит она. — Иногда люди врут не из злости, а из страха.

— Возможно, — я опускаю глаза. — Но это не отменяет того, что теперь мне страшно.

Наде так и не удаётся отговорить меня от поездки к Вадиму. Не могу сидеть сложа руки. Так и буду мучаться вопросами, ответы на которые может дать только он. Теперь, когда наступила двенадцатая неделя, остаётся крайне мало времени для того, чтобы принять решение.

Хотя о чём я? Оно давно принято, в тот самый день, когда я узнала о беременности. Но зная больше, я могу хотя бы подготовиться, принять все возможные варианты. Да просто банально понять, какого чёрта я узнаю о таких диагнозах не от него.

Знатно накрутив себя, к нашему дому я подъезжаю уже злющая до невозможности. Сцепив пальцы, пару секунд стою, делая глубокие вдохи.

Влетаю на нужный этаж по лестнице, даже не запыхавшись, и давлю на звонок. Давай, Воронцов, открывай. Хватит прятаться. Я не уйду, даже не надейся.

— Рина? — дверь приоткрывается, и он смотрит на меня так, будто видит призрак.

По взгляду становится понятно, что он выпил. Слегка мутный, тяжёлый, с каким-то отчаянным блеском. Да и запах от него доносится соответствующий. Кривлюсь непроизвольно. Для меня подобные запахи всегда были в числе нелюбимых, а сейчас, с моим состоянием, всё воспринимается в разы сильнее. Даже делаю шаг назад, чтобы не дышать им.

— Пришла, чтобы высказать своё “фе”? — заводится Вадим, опираясь о косяк. — Противно меня видеть? Чего тогда явилась?

— Хочу поговорить.

— Да что ты? — усмехается, но в усмешке слышится усталость, боль и злость одновременно. — Я месяц ждал, что ты перестанешь бегать от меня. Месяц! Как дурак высматривал тебя везде — в больнице, на улице, у дома. Названивал, хотя прекрасно понимал, что ты меня в блок закинула. А теперь вспомнила.

Он делает шаг вглубь квартиры, не приглашая, но и не выгоняя. Я могу его понять, сегодня у него был трудный день. Но моей вины в случившемся нет, и переложить ответственность за свои чувства на меня у него не выйдет.