Чтение онлайн

Прохожу вслед за ним. В гостиной беспорядок, которого раньше не было. На тумбочке пустая бутылка и рокс с остатками янтарной жидкости. Возле дивана смятая рубашка, плед и раскрытая книга, лежащая вниз страницами. Воздух тяжёлый, спертый, с привкусом алкоголя и одиночества.

Я подхожу к окну и, не раздумывая, распахиваю створку. В комнату ворвается поток холодного воздуха, шевеля занавески и разгоняя запахи.

— Хозяйничаешь, будто и не уходила, — кривит губы он, наблюдая за мной.

— Я тут не на две минуты, Вадим. Мне нужен свежий воздух.

— Конечно, располагайся, — делает широкий жест и падает в кресло напротив.

Я поначалу не знаю, куда себя деть. Как будто между нами прошла целая жизнь.

Сажусь на край другого кресла, опираюсь локтями на колени, смотрю в пол. Молчу, подбирая слова. С чего начать? Обвинения не помогут, как и наезды. Только разозлю его. Мне нужно, чтобы он говорил со мной.

Я чувствую, как от холода из окна по коже бегут мурашки, но не закрываю. Лучше замёрзнуть, чем задохнуться.

— Как долго ты знаешь, что у твоей мамы шизофрения?

— И ты уже в курсе… — он хмурится, переводя взгляд в сторону. — Поэтому пришла?

— Тебе не кажется, что я имею право знать о таком?

— Я не планировал детей, если ты об этом.

— Вадим, единственный стопроцентный способ не иметь детей — не заниматься сексом. А у нас его с тобой было столько, что…

— Да, я идиот, — резко перебивает, — ты это хотела услышать? Виноват по всем фронтам. — Он устало проводит рукой по лицу, морщится. — Я уже записался в клинику.

Он откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза.

— Зачем?

— Сделаю вазэктомию.

— Это не решит вопрос с нашим ребёнком. Именно поэтому я хочу знать всё.

— Это не история для твоих нежных ушей, Рина. Там нет радужных единорогов. Они все сдохли.

— Мне не нужны единороги, — сжимаю кулаки. — Мне нужна информация. Чтобы знать, что делать.

— Максимум, что возможно — минимизировать риски. Уменьшить вероятность. И всё. Полностью исключить вероятность развития болезни нельзя, не в этом случае.

— Так каковы риски, Вадим?

Он молчит, сжимает виски пальцами, как будто голова раскалывается.

— Они высокие.

— Насколько я знаю, — продолжаю осторожно, — при наличии одного из родителей с шизофренией это около тринадцати процентов.

— Всё так, Рина, — он открывает глаза и смотрит прямо на меня. — Но только не в моём случае.

Мне хочется крикнуть, чтобы выкладывал всё, не смел скрывать ни малейшей крупицы информации. Но видя, как Вадим выглядит сейчас, осунувшийся, с потемневшими кругами под глазами, пальцы подрагивают, голос сипнет, давить на него кажется кощунственным. Он разбит. Настоящая тень себя прежнего.

— Рина, — выдыхает он, опуская взгляд. — Прости меня. Я очень виноват перед тобой. Мне стоило рассказать раньше. Но я боялся потерять тебя. Это не то, на что можно махнуть рукой и сделать вид, что тебя это не коснётся.

— Расскажи сейчас, — прошу. — А я постараюсь понять.

Он долго молчит. Я просто смотрю на него. на его мужественное лицо, острые скулы, на эти родные глаза, которые раньше казались мне надёжными и сильными. Теперь они полны вины. Вадим, что же ты натворил?

— Уже после того, как мы с братом родились, — начинает он, не поднимая взгляда, — у папы появились первые симптомы. Сначала бессонница, вспышки агрессии, потом галлюцинации. Мама водила его по врачам, ему выписали лекарства, и долгое время они помогали. Но потом… потом шизофрения одержала верх. Его пришлось отправить в клинику. Это было… — он на мгновение застывает, подбирая слова, — это было как удар под дых. Мне было десять. Я видел, как семья рассыпается на глазах.

Он замолкает, будто снова проживает то время.

— Следующим был брат, — продолжает уже тише. — У него шизофрения проявилась раньше. Ему было пятнадцать. Очень агрессивная, тяжёлая. Всё усугублялось депрессией и тем, что он подросток. Он долго боролся, но в двадцать… его не стало.

Я не дышу.

— Когда я заметил схожие симптомы у мамы, я, наверное, неделю не спал. Просто боялся. Каждый день ждал, что она сойдёт с ума, как отец. Но мама понимала, что это за болезнь, и сама обратилась к врачам. Благодаря этому долго сохраняла контроль, принимала препараты, держалась.

Он замолкает. Я тоже. Не представляю, как он жил, зная, что над ним самим висит дамоклов меч. Он потерял отца. Брата. И теперь живёт, постоянно ожидая, что однажды может последовать за ними.

А я просчитываю: в моей семье никто не страдал психическими расстройствами. Все здоровы. Значит, у ребёнка есть шанс. Может, не всё так страшно.

— Как ты понимаешь, Рина, — он поднимает на меня взгляд, — это не один случай в семье. Можно бесконечно рассуждать, как так случилось. Когда родители поженились, никто из них не знал, какой джекпот достанется нашей семье всего через несколько лет.

Он горько усмехается, но усмешка быстро сходит на нет.

— Всё это происходило на моих глазах, — тихо добавляет он. — Именно поэтому я пошёл в медицину. Хотел понять, как это работает. Но связать жизнь с психиатрией… не смог.

— Я правильно поняла, что твой брат… — спрашиваю едва слышно, уже зная ответ.

Он кивает.

— Да.

Тишина после этого становится почти невыносимой.

У меня в голове не укладывается, как можно было скрыть от меня столько всего. Я хожу по комнате туда-сюда, словно пытаюсь хоть так навести порядок в собственных мыслях. На полу тихо поскрипывает паркет, а за окном редкие машины рассекают темноту фарами.

Не столько страшна сама по себе история его семьи, сколько то, что мы всё это время жили, не зная, какой выбор стоило бы сделать заранее. Мы ведь должны были принимать взвешенное решение касательно возможных детей.

Мы живём давно не в каменном веке. Есть разные способы. Да я бы, возможно, даже согласилась на ребёнка из детдома. Пусть это было бы тяжело, непросто — зато мы бы не подвергли малыша риску. Мы приняли бы это решение вместе, осознанно, как взрослые люди.

А теперь... теперь всё, что мне остаётся, это принять неизбежное и смириться с последствиями. Жить в вечном страхе за своего ребёнка, выискивать у него симптомы, каждый раз настораживаться, если он заговорит не тем тоном или посмотрит не туда. Конечно, я постараюсь сделать всё возможное, чтобы он никогда не столкнулся с этим диагнозом. Но мысль, что где-то внутри уже заложено то, что может разрушить его жизнь, не даёт покоя.

— Вадим, — говорю наконец, глядя на него, — спасибо тебе, что всё-таки рассказал мне всё, ничего не скрывая. Только ты опоздал лет на пять.

Он поднимает глаза, усталые, будто стеклянные.

— Поверь, тогда я бы предложила тебе варианты выхода из ситуации. Мы бы справились. Я тебя любила так, что ни за что бы от тебя не отказалась.

— Любила? — он будто пробует слово на вкус, перекатывает его на языке.

— Да, — выдыхаю. — Но ты поступил так, что я не могу относиться к тебе, как раньше. Это просто невозможно.