Чтение онлайн

Мне тяжело делиться с ним своими эмоциями, да и не думаю, что он сейчас готов к этому.

— Мне нужно сосредоточиться на себе. На моём здоровье. И здоровье малыша.

— Ты собираешься развестись? — в его голосе почти нет удивления.

— Да, Вадим. И надеюсь, что ты не будешь этому препятствовать.

Он не отвечает. Просто сидит, уставившись куда-то в пространство. Ни эмоций, ни слов. Только ровное, тяжёлое дыхание. Я жду хоть какой-то реакции, но он будто выключился.

— Вадим? — зову. — Воронцов?

Подхожу ближе, трогаю за плечо. Он вздрагивает, словно возвращаясь издалека.

— Ты слышал, что я сказала?

— Да. Ты со мной разводишься.

— Я могу рассчитывать, что ты не будешь препятствовать этому?

Он какое-то время молчит, потом кивает.

— Думаю, да. Да.

— Хорошо. Тогда, как оформлю заявление, подтвердишь его?

— Ты же не передумаешь? — спрашивает он так тихо, что я едва различаю слова.

Я качаю головой. Передумать невозможно. Всё слишком далеко зашло.

— Тогда могу я тебя кое о чём попросить?

— Смотря о чём.

— Я бы хотел, чтобы ты сообщала мне о своём самочувствии каждый день. И о ребёнке.

— Как ты это себе представляешь? — я устало усмехаюсь. — Звонить тебе каждый день я точно не буду.

— Не надо звонить, — качает он головой. — Просто пиши. В любом мессенджере. Как вы себя чувствуете.

Я не отвечаю сразу. Не очень-то хочется держать с ним связь. Особенно теперь, когда я собираюсь начинать всё с нуля, без него, без этого бесконечного груза тайн и вины. Но понимаю: ребёнок — это навсегда. Это то, что уже связало нас крепче, чем любые кольца и штампы в паспорте. Не знаю, будет ли он помогать, станет ли участвовать в воспитании. Но одно короткое сообщение в день написать не так уж сложно.

— Хорошо, я постараюсь, — наконец говорю.

Встаю, поправляю свитер и подхожу к двери. Воздух в комнате тяжёлый, давит на виски. Здесь мне больше нечего делать.

— Рина, куда ты сейчас собираешься?

— Пока не знаю.

Из меня будто все силы выкачали. Я словно отработала сутки в операционной без передышки. Мне просто нужно восстановить потраченную энергию как можно скорее.

— Оставайся здесь.

Он произносит это, но в интонации слышится просьба, не приказ. Впрочем, я уже выработала стойкий иммунитет к его «оставайся», «подожди», «давай потом поговорим».

— Я не буду жить с тобой в одной квартире. Это исключено.

На секунду тишина заполняет всё пространство между нами. Даже холодильник, кажется, перестаёт гудеть. Вадим медленно кивает, будто переваривает услышанное.

— Я съеду завтра. Соберу необходимые вещи.

— Тогда я вернусь сюда завтра.

Он опускает взгляд, теребит пальцами край рубашки. Я впервые замечаю, как сильно он осунулся — под глазами залегли тени, щетина давно переросла в неаккуратную бороду. Когда-то я любила проводить пальцами по его щеке, сейчас же это желание умерло окончательно.

У самого выхода мне вдруг кажется, что уйти из клиники вот так, по-английски, будет неправильно. Раз уж мы решили договариваться как цивилизованные люди, пусть он будет предупреждён.

— Хотела тебя предупредить, что завтра напишу заявление на увольнение.

Он резко поднимает голову:

— Я не выгоняю тебя с работы. Куда ты сейчас пойдёшь, беременная?

— Я уже нашла новое место. Не беспокойся, не ухожу вникуда.

Он морщит лоб, делает шаг ко мне.

— И куда ты будешь устраиваться?

Я прижимаю к себе сумку, будто это щит.

— Этот вопрос не касается моего самочувствия.

— Зато касается меня как руководителя. Рина, ты же не к моим конкурентам уходишь?

Вадим подходит ближе, и я ловлю в воздухе резкий запах алкоголя, смешанный с чем-то терпким, может, дорогим парфюмом. Желудок сводит.

— Прости, этот запах… Мне нужно на воздух.

Я торопливо отступаю, стараясь не смотреть на него, и выскальзываю за дверь. Воздух в коридоре кажется ледяным, чистым. Спускаюсь вниз, ступенька за ступенькой, чувствуя, как остываю.

— Только не говори, что выбрала «Балтмед». Это уже слишком. Рина?! — доносится его голос сверху.

Я не оборачиваюсь. Пусть считает, что угадал. Пусть злится. Мне сейчас всё равно.

Чувствую себя просто отвратительно. Ещё хуже, чем было до того, как мы с Риной поговорили. Тогда у меня хотя бы теплилась надежда, что не всё потеряно, что, может, она остынет, подумает и даст шанс объясниться. Но по её взгляду, по тому, как она избегала касаний, по сдержанным, выверенным словам я понял — всё. Конец. И вина целиком на мне.

Сижу в полутёмной гостиной, где пахнет остывшим кофе. За окном мутный свет уличных фонарей, отражающийся в стекле и окрашивающий комнату в тускло-жёлтые оттенки. Телевизор работает без звука, мельтешит картинками, а я всё не могу заставить себя выключить его.

Да, всё плохо. И совершенно непонятно, в каком направлении двигаться. Сможет ли Рина меня когда-нибудь простить? Сомневаюсь. Она не из тех, кто прощает ложь, особенно такую, что способна перевернуть всю жизнь.

Наверное, мои мотивы со стороны выглядят жалко. Да, я мог рассказать обо всём сразу. Сказать честно, не скрывая, не юлить. Но я боялся. До дрожи в руках, до металлического привкуса во рту. Была бы она тогда со мной вместе? Молодая, ослепительно красивая женщина, ещё и подающий надежды хирург, и среднего возраста мужчина с сомнительным анамнезом в семье.

Я до одури боялся её потерять. Каждый раз, собираясь с духом, чтобы всё рассказать, я в последний момент замолкал. Казалось, что ещё один день ничего не изменит. Что завтра будет удобнее момент. Что она не готова услышать. А потом прошло уже слишком много времени, и признание превратилось бы просто в предательство.

Безумно люблю её и сейчас. Это чувство выжигает изнутри. Я не вижу вокруг никого, кроме Рины. Каждый её жест, интонация, взгляд — всё отпечаталось в памяти.

А Женя… Чёрт бы побрал эту историю. Это даже не измена в привычном смысле. Просто попытка почувствовать себя живым. Мужчиной. Хоть на пару часов забыть, что я — бомба замедленного действия. И да, инициатива исходила от неё. Это польстило в тот момент. Но с первой минуты я понимал, что совершаю ошибку.

Когда я узнал, что болезнь не обошла никого стороной, кроме меня, стало по-настоящему страшно. Что, если и у меня это просто временная отсрочка? Нет никаких конкретных сроков, никакого возраста, после которого можно расслабиться и быть уверенным, что симптомы уже не появятся никогда. Все эти цифры, которые можно найти в интернете, не более чем статистическая выборка. Это значит, что и в пять, и в пятьдесят пять возможен дебют шизофрении.

Именно поэтому я всегда сторонился серьёзных отношений. Не хотел привязываться. Встречался с кем-то недолго, без обязательств, старательно держал дистанцию. Предохранялся, как параноик. Это было проще, чем объяснять, почему я не хочу детей. Почему избегаю разговоров о будущем.