Чтение онлайн

— Как жаркое?

— Очень вкусно.

— Мам, давай поговорим о чем-нибудь. Давай поболтаем.

— Ну и?

— Я думаю.

Джонатан говорит, папа пишет, у него есть для тебя комната. Так почему ты не можешь поехать с нами?

— Потому что она не хочет, а детям не следует лезть в дела взрослых, — с отвратительным снисхождением отвечает ему Джошуа и продолжает решительно, таким тоном, будто выступает в дискуссионном клубе: — Мам, скажи, что ты думаешь о войне во Вьетнаме, ты за эскалацию или…

— Давайте не будем о войне и вообще о грустном, — протестует Тоби.

— Почему нет? Это важный государственный вопрос.

— Потому что вы поругаетесь, я не хочу погибнуть в ядерном взрыве, а от непонятных слов у меня болит голова.

— Не расстраивайся, милая, давай поговорим о…

— Правильно, потакай ей! Давайте все будем ей потакать.

— Отстань! — выкрикивает Тоби.

— Джошуа, хватит, я сказала!

Слишком поздно, кетчуп летит.

— Не бойся, мам, я ее приструню.

— Джошуа, скотина!

— Правильно, она залила все кетчупом, — произносит он, энергично вытирая стол, — расцарапала мне лицо, и я же скотина. Смотри!

— Я рада, что у тебя течет кровь, — рычит Тоби.

— Тоби, выйди из комнаты.

— Почему бы тебе не выставить из комнаты его…

— А Джонатан хороший мальчик, хороший мальчик, — приговаривает Джошуа и раздраженно гладит его по голове.

— Почему ты его не заткнешь? — кричит Тоби.

— Да! Почему? — поддразнивает Джошуа. — Давай, мам, устроим решающий поединок! — Весело прыгает на столе, рубит воздух, как каратист. — Кризис власти! — объявляет Джошуа. — Посмотри на нее: непроницаема, невозмутима.

— Слезь со стола, а ты, Джонатан, не смейся, когда твой брат ведет себя как…

— Клоун! Смотрите, чего покажу…

И впадает в другую крайность: изображает Чаплина.

— Достаточно! На следующий год пойдешь в летний театр, и хватит. Хватит!

— У меня от этих криков голова разболелась, — жалуется Тоби. — Просто скажи мне, где лежит аспирин.

Джонатан все еще хохочет, уткнувшись в тарелку. Его очередь начудить.

— Мама, тебе обязательно нужно познакомиться с Элизабет, — щебечет Тоби, вытирая тарелки. — Она тебе понравится.

— Элизабет?

— Ну Элизабет, новая папина жена; уж не знаю, жена ли, но живут они вместе и как женатые, неважно, она тебе понравится, она очень разумная; она учительница, ездит на «порше» — видела бы ты его! Такой красивый, белый, с красными кожаными сиденьями, а она играет в теннис, катается с нами на лошадях и указывает папе, что делать. Он у нее вот где. Допустим, мы чем-то заняты, вбегает папа, беда-беда, она поднимает указательный палец и говорит: «Момент!», и он замолкает… Представляешь, правда замолкает. И при ней не ругается и не кричит. А вот когда ее нет, он уже не стесняется, обзывает нас по-всякому…

— Нет, Тоби, когда мы с ним поженились, он таким не был…

— Неужели люди так сильно меняются? Мамочка, когда выходишь замуж, разве нельзя угадать, как человек будет себя вести? Потому что, когда я выйду замуж, я хочу знать это наверняка. Когда ты выходила за папу, ты думала, что вы когда-нибудь разведетесь? То есть… — задумчиво говорит Тоби, — даже если тебе кажется, что ты знаешь наверняка… Но ты же тоже изменилась!.. но если бы ты не вышла за папу, я бы не родилась, и это было бы жаль, так что я рада, что вы поженились…

Джонатан в ванной.

— Ненавижу, когда мальчишки в школе дразнятся… они такое мне говорят… Такая гадость, давай я лучше шепотом тебе на ухо…

— Я думала, ты знаешь. Почему гадость? Наши тела созданы для этого.

— Хочешь сказать, это правда? Вы с папой тоже этим занимались?

— Конечно; как ты думаешь, откуда ты взялся?

— Гадость какая. Я никогда не стану этим заниматься. (Заворачивается в полотенце, святой пустынник девяти лет от роду.) Ты до сих пор занимаешься этим с мужчинами?

— Конечно.

— Как часто? — спрашивает он.

— Это тебя не касается.

— И вот еще что. Мальчики говорят, есть кое-что даже хуже секса. Но я не могу тебе сказать. Ты знаешь, что это?

— Нет. Хуже секса?.. Ну давай шепотом…

— Это когда мальчики занимаются этим друг с другом. Это правда? По-моему, это гадость. Я когда вырасту, не женюсь. Буду священником…

— Мамочка, не бросай нас!

— Я же вам говорила, я иду ужинать с другом.

— А нам почему нельзя с тобой?

— А почему ты не говоришь нам, кто он? Что за секреты?

— У нее свидание, а тебя это не касается, — сообщает им Джошуа. Мой адвокат. — Ты пойдешь в таком виде? — спрашивает он. — Почему ты не нарядилась?

— Ну правда! Вы хуже родителей…

Скажи им, что я просто встречаюсь в кафе со старым знакомым… Теперь они возмущаются по-настоящему.

— Ну всё! Бросаешь нас, чтобы… Большое дело!

В следующий раз надену материну шубу и скажу им…

— Иди уже, мам, я сам всё улажу. — В глазах Джошуа прыгают чертики.

— Мамочка, не уходи! Он нас замучит! — кричит Тоби и тут же взвизгивает от удовольствия, отскакивает в сторону, с надеждой поглядывает на мучителя.

— Иди уже, иди! — хихикая, выталкивают меня за дверь.

Казалось бы, хотя бы разнообразие — замужняя женщина так бы и предположила, подобно тому, как человек оседлый предполагает, что путешественнику хотя бы доступно разнообразие, — но печалит ощущение, будто все повторяется, пусть даже приятно, что в ней проснулись старые чувства, ну вот опять; долгие годы ей это нравилось, мнилось самым ее существом — ощущение, что вот опять она занимается сексом, руки переплетаются, пальцы порхают по телу, касаются уха, плеча, бедра, лоно вздымается, тянет дух за собой, он же невозмутимо следит за пьянящей скачкой. Вот так и должно быть в браке — чувствовать, что вот опять я занимаюсь сексом, как каждая женщина начиная с Евы, и наслаждаюсь этим; и пусть из этого ничего не выйдет, это лишь подтверждение, повторение, старая добрая ебля. И вот она опять оправдывает повседневные хлопоты и заботы, всевозможные обязанности этого странного сосуществования — разве только после не засыпаешь и не просыпаешься лишь на следующий день. Ей внове та легкость, с которой она покидает место действия, поскольку она не прикована к этой комнате ни любовью, ни браком. На такси по Бродвею, свободная женщина, и если сейчас ей не так одиноко, как было когда-то с Эзрой, скучает ли она по бремени прежней муки? Даже когда та была в своем роде совершенством, как с Икс, — дело было в его стране, Софи путешествовала, успешно переселилась и преобразилась в существо с его планеты, чуждый призрак самой себя в продолжение действия и какое-то время после… Но и это не годится.

— Почему ты не в постели, Джошуа? Три часа ночи.

— Мам, мне так грустно. Побудь со мной немного. Как ты думаешь, у жизни есть какой-нибудь смысл?

— Весь день ты ведешь себя как клоун и в три часа ночи спрашиваешь меня, есть ли у жизни смысл.

— А чего ты ждала? Четырнадцать лет, — отвечает он. — C’est l’age bete [126] . Я знаю, что веду себя ужасно и тебе со мной нелегко, но ничего не могу с этим поделать.