Чтение онлайн

Герметическая дверь сомкнулась за спиной - как отрезала донесшуюся было вслед басовитую воркотню, которой отвечало насмешливое хмыканье. Всё тот же спор об интересующем всех эксперименте: захрюкает ли в конце концов человек, если его регулярно называть свиньёй. Да заодно о сомнительной гуманности подобных вивисекций.

Захрюкать-то, положим, не захрюкает (попробуй, подложи сколько-нибудь ощутимую свинью такой махине, как Конфедерация...); но уж взвыть - вполне даже взвоет.

Вообще (блок поплотнее на эту мысль, прежде чем додумается до конца)... вообще - есть ли смысл и далее оставаться в вашей благословенной Конфедерации, при таком-то раскладе? Пусть ему самостоятельное творчество, пусть полноценное гражданство, пусть весомый вклад в копилку знаний Содружества... пусть он хоть наизнанку вывернется - хоть кто-то найдётся, кто нипочём не переменит свой взгляд на него, как на гибрид подопытного кролика с миной замедленного действия. И почему этот "кто-то" - именно та, чьё уважение и доверие для тебя дороже иных стоит? Та, кто себя-то заставила уважать ещё в начале всей истории, причём заочно?

Нет уж, если так - то дудки. Обогащайте свой драгоценный исторический опыт за чей угодно счёт - только не за его.

Невероятная фобия: почему-то с детства он не терпел всякого, кто стремился выставить его ничтожеством. Этакое чудо медицины во всех известных реальностях-вероятностях...

...Она лежала перед ним, распятая на подобии каменного алтаря: руки и ноги прикованы цепями по углам грубо обтёсанной плиты, комби кое-где разодран, кое-где окровавлен. Он стоял над нею, лениво поигрывая ножом; лезвие отсвечивало тускло-багряным.

Память ускользала, дразнила опытом - иллюзией, былью - небылью. Восприятие дробилось рябью на затхлой, болотной воде; морочило, окутывая мозг серым, гнилым туманом...

Что же: он здесь, чтобы пытать её?
– когда в последний раз доводилось ему допрашивать своих недругов с пристрастием, и - собственноручно? Зачем это архаичное подземелье, с сырым, застойным воздухом и коптящими факелами?
– где его детище, его сила и гордость, и ужас галактики: последнее слово техники, несокрушимая военная база среди звёзд? И к чему вообще пытки?
– разве его послойный ментоскоп не действует куда тоньше и эффективнее, что до получения нужной информации?

Нужную информацию подсовывает память-предательница, издевательски услужливая... да, да... ментоскоп разрушен - давно и невосстановимо. Она уничтожила его, обратила в груду оплавленного металлолома... и обратила в ничто - всяческие сведения о нём в мозгу главного конструктора. Можно и ему забыть о ментоскопе...

Отчего же теперь поддалась она - примитивной пытке?

Его взгляд вбирает в себя огранённый камень в половину ладони. Красно-лиловый, прозрачный, светящийся изнутри камешек на тонкой цепочке - на её шее. Разгадка к её бессилию.

Кристалл, самый драгоценный во вселенной. И одновременно - палач для владеющих Силой.

Хеттский рубин. Маленький камешек выпил её Силу.

Теперь он наверняка получит от неё... что - получит? какая информация нужна ему от неё - на сей раз?

Может, не информация вовсе? Может - действие? Или - просто...

Просто - реванш. Её беспомощное, униженное положение перед ним. Взгляд "Пленённой Воительницы" с картины Арсеньева, безысходная ярость загнанного в западню хищника - снизу вверх. Скрученная, истерзанная плоть - и дух на грани слома, никчемная гордость, смехотворный вызов. Тёмное, звериное удовлетворение поднималось из самых гиблых бездн подсознания; разливалось в крови медленным ядом победы.

Некогда она оскорбила его - до донышка, до сокровенных глубин души; отняла, растоптала, оплавила мечту всей его жизни - не вернуть, не восстановить. По крайней мере теперь, с запозданием, должна она понять: его никто никогда не унижает - безнаказанно.

Вот - час расплаты, долгожданной, тщательно взлелеянной.

Он торжествовал. Он упивался: своей властью - и её беспомощностью.

Тонкая струйка крови - почти чёрной в неверном, призрачном свете - сбегала из угла её разбитых губ вниз по подбородку, капала на серый комбинезончик, расплывалась там отвратительным грязно-бурым пятном. Почему-то именно это приковало особенный, странный, болезненный интерес. Почти бессознательно потянулся он свободной от ножа рукой к её лицу; хмельно рассмеялся, когда она, оскалясь, попыталась отпрянуть. Легко, почти нежно обмакнул в кровь самые кончики пальцев. Поднесённая к самым глазам, та приобрела оттенок густо-рубиновый и слегка пенилась, как молодое вино деймов.

И, внезапным импульсом, он облизнул пальцы - неторопливо, задумчиво; смакуя, провёл языком по нёбу.

– Мне сладок вкус твоей крови, Пришелица Ниоткуда...
– произнёс вполголоса, глядя в упор, с прищуром, в её бешено-беспомощные глаза, чёрными - в чёрные.

Молодое вино деймов ударило в голову, как обычно, с двух-трёх первых капель. Сладкий яд торжества закипал в жилах - преобразуясь в хорошо забытое, давно похороненное, но такое простое, естественное желание. Чем ещё, спокон века, мужчина может уязвить женщину? Не просто уязвить - сломить, раздавить, смешать с грязью раз навсегда?!

И опять, как в наркотической эйфории, потянулся он неверной отчего-то рукой; уцепил комби на её груди; рванул исступлённо, помогая себе и ножом, раздирая неподатливую ткань-пластик от горла до паха. Смуглое, в порезах и кровоподтёках тело её, тонкое и мускулистое, судорожной дугою выгнутое на жертвеннике неведомого божества... тёмный, первозданный ужас, выплеснувший вдруг из глубин её глаз, всегда таких гордых, насмешливых, всезнающих... Мозг окутывало багровым туманом. Медленный яд обратил кровь в раскалённую магму, выжигающую изнутри, дотла - и плоть и душу. Неистовство похоти, достигшее пика, швырнуло его, безвольного, вперёд в диком, странно затяжном прыжке, как сквозь густеющий металлоцемент, - и парализовало на середине движения.

Во имя Светлого Неба! кто здесь - палач, кто - жертва?!

Из-за камня к её обессиленному телу метнулась ещё чья-то, новая рука - гибкой стремительной змейкой... худенькая, в цыпках детская ручонка. Отчаянный визг в клочья располосовал застойную, тяжёлую тишину подземелья, да и нервы заодно, когда маленькие пальцы намертво охватили рубин; рванули с силой, возможной только в ночном кошмаре. Два звена платиновой цепочки лопнули в двух местах; отшвырнутый гадливо, кристалл прочертил полутьму метеором в замедленной съёмке - и, как метеор же, сгинул бесследно, не достигнув земли.

А она уже жутко-неторопливо поднималась на ноги, в лиловатом коконе из шаровой молнии; и оплавленные металл и камень стекали по границе его тягучими каплями; и ещё одна бывшая беспризорница без опаски встала рядом, со своей чисто отмытой и перекошенной яростью детской мордашкой...

– Диса, - только и выговорила прежняя Пришелица Ниоткуда: негромко, с убийственной отчётливостью.

И тогда - его ужас наконец прорвался воплем...

...Всё ещё захлёбываясь собственным гортанным криком, всё ещё барахтаясь в липких тенетах кошмара - он широко распахнул глаза... вынырнул из полутьмы - в полутьму.

Он лежал, разметавшись, на своём квазибиопластовом ложе; тело сплошь облепила вязкая плёнка пота, в ушах ревели тайфуны, и дыхание хлюпало в лёгких гнилой, зимней слякотью. Она стояла над ним, не в бушующем коконе энергии - в зыбком ореоле телепортации; ладонь её касалась стены над его головой, заставляя полоски агронциса засветиться в самом минимальном режиме.

– Кошмары мучают, Ваше Узурпаторское?
– с обычным своим насмешливым участием поинтересовалась Шейла.

И, не вполне ещё разграничив сон и явь, Аррк Сет уже лихорадочно возводил вокруг только что отлетевших своих видений телепатический блок, надёжнейший изо всех возможных.