Как странно, тёплый дан декабрьтому, кто одинок. Как дерзко солнцесегодня хлещет в лоб его – того,кто одинок. Как взросло губы отдаюттому – не те. Как зло вино и полы звукибессонных лабиринтов, где зеркалатому – из тупиков. И как равноиз дня порожнего вываливаться в день —из гроба в гроб – тому, кто, знай,ступает ломким льдом,когда ладони выпростает в заметь —два лотоса – тому, кто одинок.
18. XII.1977. Пб.
6. Простая песня
И повелел: Закрыть мой замок насмерть!И гнёзда ласточек сколоть, и мост треклятыйподнять, и отпустить в луга моих коней,и все часы унять, и сшить мне сороктаких же платьев, и погреба и подземельяскорей раскрыть, чтоб мгла, вино и стыньколодец замка до краёв налили,чтоб струи голосов и времени его не пере —хлестнули – нет! – и чтоб очей никто от прахане отнимал, и чтоб никто на ухо никомуне помянул тебя! тебя! тебя! И в ночь иль день,когда воронка звёзд иль сини из плоти вытянет,с семи сторон поджечь мой бренный замок,чтобы погрёб неверными стенами.
3. IV.1978. Пб.
7. ВЕЩИРазбирать наши вещи, словно шаритьв осколках, кровью срезы пятная; словнонежить ребёнка, лицом прижимаясь. Разбиратьнаши вещи, как кататься по полю, цветыподминая, как снимать страшный бинтс незатянутой раны. Это – полки романов,обломившийся мостик в доживающем парке,это – в палые листья врыться, теряясь.Залетая в бестенье, колыхнуть наши звёзды.Целовать наши вещи. Затекают колени.
9. VI.1978. Пб.
Чужбинное кладбище
I
В вечерний свет ноябрьского утрапо льдам скольжу неловко и кошуна остеклённую неотмершую зелень,пот окон и растерянные ноги вкосьснующих.За поржавелою решёткойразбухшие могилы. Что старше – коченеютвдоль бурых стен. Всю ночьвчера валило. Сегодня тает. Что делаем,скажи, мы в этом мире ватном.
28. XI.1978
II
В день вешний под разливом облаковсорвёмся с белками скользитьпромеж могильных плит! Пускайпогост не тот, куда, стеня, изгойпридёт стрелять в широкий лобна холм, под коим мать лежит; не тот,чтоб атлантиды облаков следить всерьёзиль в неурочный час застатьздесь что-то, кроме мокрых бегунов(за каждым – смерть трусцой), но местанет живей. И поделом, мой вешний Бог,саднит чужбина.
9. III.1979
III
И в снежных сумраках шурша,приветные я оплетал опять могилыследами. Русская судьба,без спроса, без толку, безмолвьем подарила.Незатвержённые слова навырезала мне чужбина,чтоб, в снежных сумраках шурша,прозванья скошенных за веки плылиот ломких глыб: его жена, их сын. Их снегзабил, вчитавшись до меня, до вас,но вам они едва нужны ли.Вас нет. И лучше: не одна душа,свечой дрожа, тропу мне переплылапо сумракам, снегами не шурша.
22. II.1980. Нов. Гавань
Павловский парк
Тесна мне комната моя – о как! —и заключающий дворец, чьи пропады дурят.Мне Город тесен, что похож на вечность —там она! – и чей отлив заботит так,как покидающая кровь. И что теснейуединения, что страстной слабости к тебе ли, к вам?Размины горло перевьют, и возлетаем —вислый флаг. Теснее музыки и книглишь сны, что ловят нас. А дальше НО,и это парк. Лишь НО просторно нам.О повидавшие конец, он ваш – но не его.Он место, где случался Бог. Следы очейи стоп Его там проницают грудь и лоб.Там времена проводят всё сквозь воды илисты – всё, что не нужно никому: зачем оно холмам,к которым юности сбрелись – пространные о как!
4. XI.1979. Нов. Гавань
Старушка
…Аль выцвела? – всё не моглая рамочку отдать и прятала,да нет её… Цветков пужалась,и только в глазоньки котаглядела, будь темень денная,полуночная будь. Да Господи,уж год, как милого мне мальчикв кусточках тех зарыл. А всёне плакала, и вот… Эх, милый,сегодня солнышко чуть свет на пальцылегло, да их уж не согнуть,и слёзы Бог послал, как девочкойлила: всё радуги и дальний будтозвон. Уж, верно, ждут родные ипора приходит. Так-то, милый.Поди, поди. Теперь чего уж…
21. VIII.1979. Озеро Мичиган
Зимний пейзаж Лейтенса в Эрмитаже
По стали льда неверными шагамиплюмажи тополей в луче гранёномсюда грядут – до венистого дуба;и вдруг – возлюбленное чудо! – в обратнуюсо спинами, несомыми коньками,кустами, крестиками птиц, небесморщинами – до дыма крыш и белых башен,где сразу ясно нам: то удалялись тополяот дуба, вдаль, по льду – и льдами жевернулись, а мы глазели в тяжкиешелка, которыми окинуто полнеба,которое кривит стеклистая вода,которая нас за нос и водилапо стали льда неверными шагами.
10. I.1980. Нов. Гавань
Американскому рецензенту Марины Цветаевой
Литературоеденье – грех супротивприроды. Не гундось же, гаер старый, ктос кем спал. Твоя заслуга – грыжатолько на весах, непристойнейший реваншза нарыв бесплодия. В прибыльной заботеобузданья чуда он тебя наставит,серенький компьютер. Вспомнил:в стареньком журнале – попугайНаполеона! Старый-старый, голый —голый. Он кормился с треуголки,ты – с елабужского гроба.
7. V.1980. Нов. Гавань
Поэт за окном
Алексису Ранниту
Это в мягкую шерсть завернувшись,птиц галдящих в полёт поднимая,на лесбосские лирные волнытак выходит Алкей седогрудый,вея миррой от плеч, сокрушённыххмелем битв и похмелием пирным.И взор его моря шире.Это в синие призраки сосен,пролетающих в небо и в воды,так кувшин зашвырнул опустелыйнелюдимый Ли Бо – лишь великую спину завидел,будто остров, вслепую скользящийна луны золотую дыру.Дали зеркальные в тысячи цинов.На вокзальных камнях Царскосельскогоэто сжал под бобровой шубой,так преставясь нечаянно, АнненскийИннокентий – осколки и тени,что слагали, что вдруг разорвалиархаически властное сердце.Урна слушает шум кипариса.Это ловит снег устами —вкус судьбы в кристальных сагах —так кружащий Йёста Берлинг,слава северных поэтов, обожающий заветыдля пленительной измены всем теням ивсякой вере: верность в сём гипербореев.Пряди русые за ветром.За окном среди дня так ведёт, не заботясь,четверых за плечами высокими,под аркадой сплочённых столетий,крылобровый Алексис Раннит,раздвигая немолчным безгранием Балтикипуть, мощённый ему янтарями.И окно процветает молчаньем.