Эскуриал, как из души, опять ворота растворяет,хоть день за нами не плывёт и клики птичьи не иссякли.По небу горные леса слились пологими валами,и дальним будто тянет морем, пока не грохнулизатворы, пока не встала в рост стеназа всякой стылою стеною, пока пустоты непроглотят себе враждебные шаги.Эскуриал,как судный путь, начнётся чудищем собора.Крутые рёбра – скал иль стен? – взлетели вдругиз преисподней. А там, в потухшей вышине,клубятся с плеском одеянья в цветном, горячечномкипенье: зелёный, алый, глупо-голубой и розовыйи райски васильковый.Теперь, скользя по лестницепокатой (как тянет прорубь эта!) – туда, где факелысгустили черноту, где полых три лежатна львиных лапах гроба – средь непустых гробов,гробов, гробов. «Иссякли дни. И вот ничто,ничто, ничто не в помощь…» Ещё: «Как тот блажен,кто награждён был тут достойною супругой».Инфант, инфанта – дети Леоноры: кто замертвородились – безымянны. Порожних ям на десятьпоколений – без эпитафий и гербов.И вотна мраморной подушке полуприкрытые глаза.Меча не сжали склеенные пальцы… Прощайте,Дон Хуан Австрийский. Я вовсе не умею умирать.Но вы из тени сей, где вам не спится, герцоглунолобый, мой сон не проплывёте в час, когдаворота настежь растворяет моей души Эскуриал.
Х.1981. Нов. Гавань
«Были альказары, после…»
Были альказары, после —акведуки. Целовала в душупряная Альгамбра.Пусть теперь угонятсамолёт в обратно —после хрупкой оперыо царе Салтанепобрести вдоль Крюковачёрного канала,пригубить у форточкиветерок высокий —всё равно с того ли,с этого ли света.
Нью-Хейвен, 1981
Друзьям
И даже те, на чьих устах моёпростыло имя, вы все со мною у стекла в сейчас – прозрачным лбом. Яс вами столько лишнихлет не падал в тишинустремглав, а снег ночной в моёмокне так мается о нас, как будто вы ещё вернынесказанным словам, какбудто даром я возмогчему-то изменить, какбудто скудная зима проститнам враз судьбу —сумятицу – за схлёсты глазв полночный снегопад.
14. XII.1981. Нов. Гавань
Гравюры
Туда, где всё нездешне буро,не сходит снег, поток не сякнет,не волокут на бойню с луга,не баламутят едкой цвели; гдене проходят облака и ветер трудный, неслабея, нетленно складки техматерий (у колченогих куртизанов и девне внемлющих) в разлёте треплет; гдетопор, взлетев, беззначен жаркой шее:где взор от взора не ползёт, не облупа —ются торцы, не вырубают парков дряхлых;где от свечей ежастые лучи… Всегдатам всё по мне: нездешне буро. И не —хотя взглянув оттуда, вас потомувполне не разумею и всякий деньсмутнее признаю.
27. IV.1982. Нов. Гавань
«За рамой ива, как в подводной дали…»
А. Х.
За рамой ива, как в подводной дали,волнится – мороком косматым.Два дня дожди и хворь. Твоё письмоо влюбчивой печали ивязи снов не может быть ко мне.Мне холодно. Любить тебя за валомгустых дождей – докука окаяннаятакая, такая разненастная весна.
7. VI.1982. Нов. Гавань
Живописаные лошади
Так часто, мимо седоковпослеобеденной поглядки,я в очи прошлых лошадейвдруг упадаю оглушённо, неслыша ни фанфар викторий, ниретирации конфузливых рожков,в забвении своих и вражьих,у ветхого доверчивого пахаравно врезающихся шпор.(Что нам несомые? —к несущимродство по язвамуследимо).Оглаживать ли взором букли,жабо стрекозами на латахиль эту Славу сливозадуюв грудастых облаках – онипытливо косятся сквозь чёлки(мне сразу верится, что ниот —куда; мне верно чудится, что в ни —куда). И сразу синезвоны зависками. И шаг раскованный – в заоблачные рамы.
24. V.1982. Нов. Гавань
«Бабуся мне, когда её подругу…»
Бабуся мне, когда её подругузакопали, всё сетовала в раннийвечер, что внучки больно обижалипокойницу, всё плакала. И чем жебыло утешать её, чьи тёмныеладони навеяли мне лиственноедетство?Наследовал гребёнкучастую и зеркальце с обломленнымуглом, а в нём – меж окнамиокно в буране тополином, исверху взор её, когда, в сержантскихлычках по плечам, к порогуподбежал, и снизу тот – растерянныйеё, голубящий неспешно.
4. IV.1983. Нов. Гавань
Тот свет
…Россия для всего, что не-Россия,
всегда была тем светом…
Некоей угрозой спасения – душ —
через гибель тел.
М. Цветаева
К. Р.
Лихая удаль, честь, любовь к отчизне славной,
К великому Царю и вере православной…
– Мосьё, я старый командир, и подзабылось, слава Богу…Лишь помню некий юбилей, «к ноге!», года мои,хор музыки;лишь – чёрной шляпы монумент, и вуалетку, и платие гри —перль на Королеве Эллинов, лорнет её, цепочку, мелоди —ческий привет; лишь наше страшное «урра-аа-а!»,кадетское – не то, каким пролаяла б пехота, триждыглупая, мосьё… Кхе-кхе. За ней на шаг – Великий Князь(наш Августейший Шеф). Ах да, однажды честьимели мы ему быть местом вдохновенья для пьесы,называемой «Кадету»… Его двух стройных сыновейя отроками помню в дортуаре, смущённых сразу нашими,пардон, отдельными словами. То – Иоанн и Гавриил.Мир прахуих и Константина, и Государя, и сей России… Теперьоставит жизнь старик-кадет, перекрестясь без многих слов,для той, где все теперь, мосьё. Оревуар. Имею честь.…Алло! Вот текст сонета Царственного Шефа: «Хотьмальчик ты… Настанет день…» Я перешлю. Да ина что оно вам сдалось? Всё переврёте ведь. Адьё…
1981. Париж / 14.IV.1979
Отъезд Александры Феодоровны из Палермо
Мы слов немногих небренность дарим.Лоснится гавань тоской и славой.Адио, ностра императриче!Адио-дио-о! Иди цветами.– Энрике, видишь? Гляди, Сантино!Ах, эта донна любима в звёздах,плывущих краем, где ты не будешь.Ну, что ты тянешь? Ведь мама плачет.Адио-ио, ностра… Да что ты хочешь?!Она сияет. Храни, Мадонна. И дочка рядом…– Мама так любят! И всё теперь моё открытоокно на Монте Пеллегрино… Ах, Карл, скореелети, любимый, и рядом вечно! Весна какая!Чужие люди, а эта плачет… Что если видитиз той лазури нас, бисер словно,Адини наша… Мама сияет. Ах, Карл любимый!Адио, ностра императриче!Мы слов немногих небренность дарим.Лоснится гавань тоской и славой.Адио-дио-о! Иди цветами.
1846 / 2.XI.1979
Великий князь Александр Михайлович
Спокойный стоял городовой на перекрёстке.Навеки он, казалось, там стоял…Опять подумалось о лицах дальнихдетства, забыв и поздние измены,и смерть на них. Опять во снах лежим мыс Никки, Серёжей, Жоржем на лугу Царяв Нескучном, и вот о светах – тянущих куда? —ещё за юными плечами. И вот уж льну к огням,гудящим около. Иное в пух, иное в прахизжито.
1933. Париж. / 23.XII.1979
Пётр Второй
1. На коронование
Сотни мальчиков, с алым набелом, возвышали стеклянныйголос. Долгостанный иптиценогий ликовал император —отрок, на латино-российскиеканты отзываясь лицомоленьим – убиенного (ш-ш!)Алексея (и невинной Шарлотты —Софьи Вольфенбюттельской иБрауншвейгской). Феофан сожигалфейерверки. Разумел Остерман —не время натирать себе мордулимоном. Пискло охнули прививатах ларцевидной каретызолотые запятки.