Чтение онлайн

Внутренние барьеры на пути миграции были более существенными, чем национальные границы. Как и во многих других вещах, Юг стоял особняком. Его жители перемещались, но в основном в пределах своих границ. В регион проникало сравнительно мало чужаков. Границы старой Конфедерации можно было бы сравнить с плотиной, настолько эффективно они отгораживали иммигрантов и удерживали южан в пределах Дикси. В период с 1860 по 1900 год процент иностранцев, родившихся на Юге, фактически снизился. К 1910 году только 2 процента населения Юга родились за пределами Соединенных Штатов, по сравнению с 14,7 процентами по стране в целом. [987]

Иммигранты избегали Юга из-за низкой заработной платы, издольщины, аренды и повсеместной бедности, которую они порождали. Хотя национальный рынок труда развивался, в конце XIX века он формировался лишь постепенно и не распространялся на Юг, где заработная плата, особенно неквалифицированных рабочих, значительно отставала от Среднего Запада, Северо-Востока и Запада. Низкие зарплаты сохранялись, несмотря на рост экономики Юга. Производство хлопка росло и снова росло, даже когда цены падали. В 1880-х годах быстро росли табачная, лесозаготовительная, текстильная и даже металлургическая отрасли. Темпы экономического роста Юга были достойными, равными или превышающими темпы роста Севера, но во многом это объяснялось тем, что они начались с катастрофически низкой базы. [988]

К середине 1880-х годов активисты, самым известным из которых был Генри Грейди из Атланты, провозгласили «Новый Юг», регион, который разделял динамичный капитализм Севера, но их утверждения были в лучшем случае преувеличены, а в худшем — ложны. Югу не хватало изобретательных механиков и машинистов, которых так много на Севере, а отказ от инвестиций в образование ставил южных рабочих в невыгодное положение. Такие отрасли, как железоделательная, лесозаготовительная и текстильная, в которых на Севере использовался труд иммигрантов, на Юге зависели от местных низкооплачиваемых рабочих, черных и белых. Большинство из них были низкотехнологичными и производили дешевую продукцию, в то время как Север претендовал на самые прибыльные рынки. Промышленность Юга была менее капитализирована и имела меньшую добавленную стоимость на одного работника, чем аналогичные отрасли за пределами Юга. [989]

Текстиль и древесина по-разному привели южан в движение. Текстильная промышленность Юга неуклонно росла после 1870 года, но наиболее быстро — в 1890-х, когда добыча угля на Юге позволила разместить по всему Югу мельницы с паровыми двигателями. Мельничные города привлекали сельские белые семьи, особенно тех, у кого были дочери-подростки и маленькие дети, для работы на фабриках. Хлопчатобумажные фабрики были уделом белых, но белые рабочие зарабатывали на 30–50% меньше, чем северяне. Более легкий доступ к капиталу, новому оборудованию и квалифицированным рабочим давал Северу преимущество, которое компенсировало низкие зарплаты на Юге до конца века. [990]

Железная и угольная промышленность на Юге также опиралась на местную рабочую силу. В 1880-х годах Бирмингем, штат Алабама, расположенный среди месторождений угля и железной руды, обогнал Чаттанугу, штат Теннесси, как центр южной железной промышленности. В то время как более современные и высокофинансируемые северные заводы перешли на производство стали, Бирмингем производил дешевый чугун, который использовался главным образом в трубах для новых водо– и газопроводов. Опираясь на низкооплачиваемых чернокожих рабочих, Бирмингем превращал некачественный уголь и некачественную железную руду в некачественный металл. Производительность южных металлургических заводов все больше и больше отставала от производительности северных заводов. [991]

На Юге, как и на Севере, население перемещалось на запад и в города, но южане обычно не покидали Юг. В 1880–1890-х годах трудовая миграция южан, иногда подстегиваемая агентами по трудоустройству, в основном была связана с молодыми чернокожими мужчинами, которые искали работу, не ограничиваясь издольщиной и фермерским трудом. Они шли в лесозаготовительную и скипидарную промышленность, где условия были суровыми, а работа тяжелой и опасной, но оплачивалась лучше, чем труд на ферме. Луизиана и Техас привлекали большое количество мигрантов, как черных, так и белых. Южане, покидавшие фермы, чаще всего отправлялись в небольшие городки и региональные города. В старой Конфедерации только Новый Орлеан и города пограничных штатов Балтимор и Луисвилл входили в двадцатку лучших городов в 1880-х годах. [992]

Нежелание южан покинуть Юг не было исключительно вопросом выбора. В 1870-х годах Южная Каролина, северная Флорида, Техас, Джорджия, северная Луизиана и дельтовые округа Арканзаса, Миссисипи и Теннесси — все районы хлопкового Юга, наиболее пострадавшие от терроризма и экономических репрессий, — стали очагами эмиграции чернокожих. Некоторые стремились эмигрировать в Либерию. Другие хотели, чтобы для них выделили отдельный регион на Юге. Другие смотрели на запад, в частности на Канзас. Однако их отъезд угрожал существующему порядку и вызывал сопротивление не только со стороны землевладельцев и работодателей, но и со стороны авторитетных черных священников и республиканских лидеров — «представительных цветных людей». Многие из них, как и Фредерик Дуглас, жили на Севере или в небольших южных бастионах, где чернокожие сохраняли политическое влияние. Дебаты об иммиграции глубоко раскололи чернокожих лидеров, ведь на кону, казалось, стояла не столько тактика, сколько весь смысл прошедших пятнадцати лет.

Миграция означала, что Реконструкция провалилась, и единственной надеждой оставалось бегство. Дуглас не хотел этого признавать, и его несогласие побудило Чарлтона Х. Тэнди, возглавлявшего работу по оказанию помощи переселенцам из Канзаса, осудить Дугласа как «подхалима, который бросил свой собственный народ и подлизывается к власть имущим». [993]

Генри Тернер, миссионер Африканской методистской епископальной церкви, некогда радикальный политик и ярый сторонник мужественности чернокожих, стал самым эффективным сторонником эмиграции в Либерию в середине и конце 1870-х годов. Тернеру удалось приобрести корабль, но корь в пути и тропические болезни по прибытии привели к гибели колонистов. Многие из выживших стремились вернуться в Соединенные Штаты. [994]

Пункты назначения чернокожей эмиграции менялись, но цель оставалась прежней. Вольноотпущенники хотели найти место, где их дети могли бы посещать школу, а жены — быть свободными от работы в поле. Многие наблюдатели считали, что женщины в той же или большей степени, чем мужчины, стимулировали эмиграцию. В 1879 году Канзас стал восприниматься как страна свободы, отчасти благодаря усилиям Бенджамина «Папа» Синглтона, вольноотпущенника из Нэшвилла. Генри Адамс не отказывался от нескольких направлений, включая Канзас, потому что свобода имела большее значение, чем место, где она может быть обеспечена. Как он объяснял: «Дело не в том, что мы считаем почву, климат или температуру Канзаса более подходящими для нас, а в том, что в нашей груди живет мысль: „По крайней мере, мы будем свободны“, свободны от угнетения, от тирании, от бульдозеров и убийц — южных белых». [995]

К 1880 году попытки чернокожих покинуть Юг стали настолько тревожными, что Сенат США провел расследование и впоследствии опубликовал доклад «Причины переселения негров из южных штатов в северные». Демократы контролировали Сенат и назначили трех из пяти членов комитета; один из них, Зебулон Вэнс, был бывшим конфедератом. Допрашивая чернокожих свидетелей, некоторые из которых давали показания, рискуя жизнью, демократы суетились, высмеивали и снисходили. Два республиканца были более благосклонны. Они вызвали в суд чернокожего Генри Адамса. Достойный, вежливый, прямой и красноречивый, он оказался более чем подходящим для комитета. Его показания о преследовании чернокожих и отчаянии, побудившем их эмигрировать, были одними из самых сильных за всю историю Конгресса. Он заставил тех, кто задавал ему вопросы, показаться ничтожными людьми, каковыми они и были на самом деле. [996]