Чтение онлайн

У WCTU были более сложные отношения с правительством, чем у Нью-Йоркского общества борьбы с пороком. Имея местные отделения, национальное лобби и энергичное руководство, WCTU могло одновременно продвигать общенациональные меры и продвигаться локально и постепенно с местными или штатными постановлениями о воздержании и цензуре. Программа WCTU «Делать все» позволяла ей развивать свою основную программу и привлекать своих членов к программам просвещения и наблюдения. WCTU объединил пьянство, жестокое обращение с животными и семейное насилие под единым департаментом милосердия. Она сотрудничала с другими реформаторскими организациями, среди которых были Национальная ассоциация цветных женщин, Общество Одюбона и Женское общество иностранных миссий; мобилизовала своих членов на наблюдение, рекламные кампании и просвещение; добивалась принятия законов против жестокого обращения с животными, вивисекции или экспериментов над животными, а также жестокого обращения с детьми. [939]

Деятельность ВКТУ, Нью-Йоркского общества по борьбе с пороком и других добровольных организаций демонстрирует бесполезность слишком резкого разграничения между американской традицией, в которой добровольные организации берут на себя функции социального обеспечения, а дом и семья несут ответственность за воспитание граждан, и европейской традицией, в которой подобные вопросы все больше становятся прерогативой государства. Начиная с конца 1870-х и до 1880-х годов в попытках социальных реформ и социального регулирования переплетались частное и общественное, добровольное и принудительное, домашнее и государственное. Добровольные организации могли подстегнуть рост федеральной власти и стимулировать зарождение институционально автономных правительственных бюрократий. Маргарет Дай Эллис, ставшая национальным суперинтендантом по законодательству WCTU в Вашингтоне, объяснила, что организация поняла, что одними молитвами невозможно закрыть салуны: «Мы поняли, что закон должен быть подкреплен чувствами, а чувства — законом». [940]

Реформа действовала на политической арене, которая по-прежнему затрудняла классификацию политических вопросов по партийному признаку. Ни одна из партий не стала идеологически однородной. Программа «Сталварта» Гранта, предусматривавшая порядок на Севере, без особого сочувствия к забастовщикам или промышленным реформам, порядок на Юге с возобновлением усилий по защите избирательного права чернокожих, твердые деньги и противодействие реформе государственной службы, оттолкнула республиканцев-антимонополистов на Запад и Средний Запад. Он также не учитывал интересы христианского лобби, в то время как либералы-республиканцы и полукровки получили отпор. [941]

Либералы оказались в затруднительном положении по мере приближения выборов 1880 года. Генри и Кловер Адамс, находившиеся за границей с осени 1879 года, выступали против Блейна и Гранта. Уильям Дин Хоуэллс считал, что Хейс растратил свое президентство впустую. Он считал, что у республиканцев нет шансов, кроме Гранта, но при этом полагал, что «его переизбрание будет почти признанием того, что народное правительство у нас близко к концу: когда в мирное время нас может спасти только один человек, мы вряд ли достойны спасения». [942]

Отголоски 1877 года еще не до конца угасли. В 1878 году Джонатан Бакстер Харрисон, еще один житель Огайо, бывший дьявол, журналист и унитарианский священник, опубликовал для Хоуэллса три широко известные статьи в «Атлантик». Самая длинная, «Опасные тенденции в американской жизни», появилась в октябрьском номере. Хоуэллс включил статьи Харрисона в свою художественную литературу, двигаясь в сторону литературного реализма. Аналогичным образом поступил и Джон Хэй. [943]

Хоуэллс рассчитывал, что Грант выступит против опасных тенденций, перечисленных Гаррисоном, который вошел в круг Чарльза Элиота Нортона, ведущего либерального интеллектуала страны и профессора Гарварда. Гаррисон разглядел под забастовкой 1877 года «ранние стадии войны против собственности и против всего, что удовлетворяет так называемые высшие потребности жизни». Всеобщее избирательное право было ошибкой, которую слишком поздно исправлять, а американская демократия породила «великое и успешное движение за распространение необразованной мысли, зрелище того, как необученные классы и дезорганизующие силы того времени овладевают печатным станком, трибуной и избирательным бюллетенем и атакуют современное общество его же оружием. Это широкомасштабное восстание против цивилизации». [944]

Вторая статья Харрисона основана на интервью с тридцатью четырьмя рабочими-протестантами, которые принадлежали к «Националам» — политическому движению, которое Харрисон раздул до надвигающейся угрозы нации. На самом деле «Националы» были эфемерным продуктом валютных и рабочих реформаторов, которые встретились в Толедо в 1878 году. Платформа партии требовала введения фиатной валюты (гринбеков), сокращения продолжительности рабочего дня, прекращения использования труда заключенных по контракту, создания бюро промышленной статистики и прекращения импорта «подневольного труда». [945]

Харрисон видел во второстепенной партии с общими антимонополистическими требованиями угрозу республике и самой цивилизованной жизни. Он отождествлял реформаторов со спиритизмом и сделал спиритизм символом страны, которая вырывается на свободу от организованной религии и рационального мышления. По словам Гаррисона, националисты использовали «в значительной степени методы мышления нецивилизованных или доисторических людей», и это делало их еще более опасными, поскольку подавляющее большинство страны разделяло этот образ мышления. Если его статья «Опасные тенденции» часто носила абстрактный и общий характер, то Харрисон вполне конкретно указал, чего хотят отдельные националисты. Они выступали за национализацию железных дорог, телеграфа и банков. Они хотели иметь почтовые сберегательные кассы и требовали прекратить китайскую иммиграцию; они хотели ограничения срока полномочий выборных должностных лиц, введения подоходного налога и фиатной валюты. Некоторые хотели пропорционального представительства по классам в Конгрессе и законодательных органах. Они поддерживали защитный тариф. Они считали, что существующий порядок несовершенен и несправедлив, и выдвигали ряд конкретных мер — одни более практичные, чем другие — для его исправления. [946]

То, что такие скромные реформы, некоторые из которых уже были проведены, а другие будут приняты в Соединенных Штатах или в других странах, внушали такой ужас, было показательно. Харрисон писал о «Национальных»: «Если бы их затея удалась, мы получили бы богатство без труда и систему нравов без самоограничения; а вместо упорядоченной империи закона мы получили бы „беззаконие, озвученное толпой“, анархию, произнесенную или объявленную народом». Хоуэллс считал, что мнение «Нэшнл» «поразительно, удручающе и тревожно. Если эти ребята возьмут верх, прощай, Свобода! Мы будем повержены в прах самым тупым и глупым деспотизмом, который когда-либо существовал». Харрисон и Хоуэллс были потрясены конкретными реформами националов, но еще больше их насторожила их готовность переделать социальный и политический порядок. Эти рабочие и реформаторы, по сути, лишь подправляли набор законов и практик, которые давали преимущества одним группам, ущемляя при этом другие, но возмущенные либералы видели в них топор для «морального порядка вселенной». Они портили «конституцию вещей, законы порядка, который человек не создавал и не может изменить». Гаррисон хотел, чтобы американцы отбросили «пустые теории тысячелетнего прогресса» и вернулись к «мужественной уверенности в себе и разумному признанию реальных условий жизни человека в этом мире». [947]

Более важным воплощением опасений Гаррисона и Хоуэллса стал Благородный и Святой Орден Рыцарей Труда — отчасти рабочий профсоюз, отчасти братская организация, подобная масонам, Древнему Ордену Гибернианцев и Одд Феллоуз, и еще одна из добровольных организаций, расцветших в конце 1870-х годов. Рыцари возникли в Филадельфии в 1869 году как тайный орден с сопутствующими ритуалами и регалиями, которые так очаровывали американских мужчин. У профсоюзов были причины подражать братским организациям, в которых состояли многие их члены, поскольку эти организации оказались более крупными, успешными и долговечными, чем профсоюзы. Секретность также казалась необходимостью, когда работодатели часто увольняли мужчин за членство в профсоюзе. [948]

Рыцари росли медленно, пока Теренс Паудерли не стал их Великим магистром в 1879 году. Ребенок ирландских иммигрантов, обосновавшихся в угольной стране Пенсильвании, Паудерли стал железнодорожным механиком. Он гордился и радовался своей работе. Ему также было свойственно обожание дома, характерное для Позолоченного века. В 1872 году он женился на Ханне Девер, дочери шахтера. Он стремился подняться в мире: «Все выше и выше», — писал он в своем дневнике. Он отказался от алкоголя и вступил в католическую организацию воздержания, Союз полного воздержания и благотворительности имени отца Мэтью. В отличие от подавляющего большинства ирландских рабочих, он стал республиканцем, но при этом был членом профсоюза. Вряд ли эти два понятия были противоположными. Его собственная потеря работы и страдания, свидетелем которых он стал в качестве бродяги во время депрессии 1870-х годов, усилили его лояльность к рабочим и ослабили его привязанность к республиканцам, которые опирались на лояльность антикатолически настроенных валлийских протестантов в угольной стране. Политика самого Паудерли изменилась в сторону антимонопольной. В 1876 году он поддержал партию «Гринбэк», в том же году он вступил в «Рыцари труда». Он обнаружил, что трудовой солидарности нелегко достичь среди ирландских католиков и антикатолических валлийских шахтеров. [949]