Чтение онлайн

Некоторые из новых экономистов стали двусмысленными, иногда невольными и обычно ненадежными союзниками Гомперса. Саймон Паттен, например, настаивал на том, что характерной чертой новой индустриальной экономики является изобилие, а не дефицит, и выступал за повышение уровня жизни для рабочих, но не за повышение заработной платы, поскольку это привело бы к снижению прибыли. Паттен считал, что увеличение прибыли приведет к созданию большего количества рабочих мест, выгоды от которых будут просачиваться к рабочим. [1665]

Неравномерное интеллектуальное сближение не привело к политической поддержке труда или антимонопольного движения. Большинство академических обществоведов сдерживали себя, когда в 1890-х годах рабочие и авангардные антимонополисты наступали, призывая к кооперативистским и государственным решениям затянувшегося экономического и социального кризиса. Академики, в общем и целом, не хотели присоединяться к наступлению, но и не желали принимать набор либеральных доктрин и социальных механизмов, на свержение которых они потратили свою карьеру. Вместо этого они сформировали новую позицию, в которой потребление преобладало над производством, корпорации и крупномасштабное производство — над конкуренцией, а бюрократическая экспертиза — над демократическим контролем. Это была позиция, которую могли принять и некоторые старые либералы, против которых выступали антимонополисты. Она отбрасывала laissez-faire, сокращала масштабы индивидуализма и отказывалась от малого правительства, но оставляла в неприкосновенности частную собственность, капитализм, естественные права и правление элиты в ограниченных демократических рамках. Томас Кули, Кэрролл Райт, Эндрю Уайт и другие либералы нашли общий язык со многими из бывших этических экономистов. Этот компромисс станет интеллектуальной и идеологической основой прогрессивизма и нового либерализма двадцатого века. В конечном итоге в нем нашлось бы место и для прожиточного минимума. [1666]

Гомперс получил косвенную философскую и моральную поддержку от других ученых. Уильям Джеймс защищал добродетель и необходимость повышенного потребления, утверждая, что «голод на предметы» препятствует здоровому росту и развитию. Джеймс сравнивал «состоявшегося джентльмена с бедным ремесленником или торговцем в городе». В подростковом возрасте джентльмену «предлагались предметы, соответствующие его растущим интересам, телесным и умственным, как только эти интересы пробуждались», что позволяло ему «во всеоружии встретить мир». Но для бедного юноши «не было таких золотых возможностей, и в зрелом возрасте у него нет желания пользоваться большинством из них… Извращения слишком часто являются плодом его неестественного воспитания». Больше потребления задушит порок, а не накормит его. [1667]

Более широкое интеллектуальное влияние Уильяма Джеймса охватывало круг, в который входили практичные люди, такие как Гомперс, и ученые, такие как Уокер и его молодые коллеги. Джеймс разделял с этими людьми нежелание рассуждать дедуктивно, отталкиваясь от основополагающих истин, будь то истины, полученные из Библии, от Адама Смита, Давида Рикардо, Томаса Мальтуса или от естественных законов, которые спенсерианцы считали неизменными. Но Джеймс, Джон Дьюи и Чарльз Пирс пошли дальше, создав радикально эмпирическую философию прагматизма, которая была готова отказаться от истины в смысле проникновения во внутреннюю природу вещей, а вместо этого искать отношения и связи между вещами. Реальность менялась вместе с историей, и истиной были лишь те убеждения, которые в любой момент времени работали, в смысле давали предсказуемые результаты в мире. Дьюи, преподававший в Чикагском университете в 1890-х годах и активно участвовавший в социальных реформах, уже рассматривал человеческий разум скорее как «инструмент для решения проблем, позволяющий приспособиться к нестабильной среде», чем как «логическую способность к определению истины». Он искал не истину, а «гарантированную утверждаемость»: предложения, которые можно наблюдать и проверять. [1668]

Эти более тонкие интеллектуальные сдвиги легко потерялись в суматохе времени. Их требования к новому интеллектуальному и экономическому порядку были порой шокирующими и непривычными. Их представления о том, как изменится мир, были еще неопределенными и неясными по сравнению с филантропической простотой Карнеги и призывами к руководящей руке эволюционной элиты, которую можно было отличить по ее огромному богатству. Но в гораздо большей степени, чем Карнеги, они прикоснулись к подземной реке, которая вырвется на поверхность в следующем столетии.

В 1888 году Джейкоб А. Рийс, датский иммигрант и журналист, начал читать лекции с использованием слайдов, которые он озаглавил «Вторая половина: Как она живет и умирает в Нью-Йорке». Он изображал мир, который хорошо знал Сэмюэл Гомперс и который, как надеялся Гомперс, исчезнет с успехом его доктрины «большего». Фотографии, которые он показывал — потом их делали другие — были безопасной формой трущоб, своего рода социальным вуайеризмом, к которому Рийс добавлял бегущую строку этнических шуток. У его популярного развлечения был серьезный замысел: он хотел показать более комфортным ньюйоркцам, «как живет другая половина». В Нью-Йорке другой половиной были иммигранты, в основном католики и евреи из Восточной и Южной Европы; Рийс ориентировался на протестантскую и коренную аудиторию. Он хотел реформ, которые защитили бы и расширили дом, остававшийся, по почти всеобщему мнению, основным институтом американского общества. Рассказывая о том, как иммиграция меняет Нью-Йорк, он стремился показать американцам, как им следует решать социальные проблемы.

Свою лекцию Рийс изложил в статье в журнале Scribner’s в 1889 году, а затем в книге «Как живет другая половина: Исследования среди трущоб Нью-Йорка», опубликованную в 1890 году. Все элементы книги Рийса — озабоченность жильем, опасные классы, «убийство дома» — были уже знакомы. Это были темы, которые интересовали Американскую ассоциацию социальных наук, и они процветали среди реформаторов Социального Евангелия и популярных журналистов. Отличительной чертой Рийса был его стиль. Он сочетал истории, связанные с человеческими интересами, этнические стереотипы, статистические данные и грубый подход к расследованию, который разрушал мифы и раскрывал тайны города. Он начал делать собственные фотографии, но никогда не считал себя фотографом. [1669]

Как в своей жизни, так и в своих произведениях Рийс запечатлел неоднозначность новой, городской, индустриальной Америки. Как и Эдисон, он был бродягой, работая на верфях, лесопилках, фабриках и ледовых дворцах Северо-Востока и Среднего Запада. Он продавал книги на заказ. Он был отчаянно беден, одинок и влюблен. Он отвергал социализм как «чушь», занимался самосовершенствованием, выступал против профсоюзов и с недоверием относился к развлечениям рабочего класса — от салуна до театра. Он стал журналистом в 1874 году, примерно в то же время, когда обратился в методизм. С 1877 по 1890 год он работал полицейским репортером в газете «Нью-Йорк Трибьюн», а свою зарплату дополнял внештатными работами, опубликованными в Дании; некоторые из них переводились и печатались в американских газетах. Рийс был достаточно успешен, чтобы вернуться в Данию, жениться на своей давней возлюбленной и вернуться в Нью-Йорк. [1670]

Рассказывая об иммигрантской бедноте Нью-Йорка, Рийс освещал порой трагический конец их жизни — 150 трупов, ежегодно извлекаемых из городских рек, самоубийства и 10 процентов городских мертвецов, нашедших свое последнее пристанище в качестве нищих на гончарном поле, — и документировал не менее жалкое начало брошенных на улице подкидышей. Он изображал доходные дома и их обитателей как источники, а не жертвы проблем: рассадник эпидемий, «питомник нищенства и преступности», «сорок тысяч человеческих отбросов, которые из года в год попадают в островные приюты и работные дома», «круглые полмиллиона нищих, которые охотятся за нашими благотворительными организациями», и «постоянная армия из десяти тысяч бродяг». Он писал о вооруженных и опьяненных. Он рекламировал начальника детективов Томаса Бирнса, который, как и Рийс, увлекался фотографией и использовал ее для создания «Галереи преступников»: шестнадцать сотен фотографий преступников, которые, будучи выставленными на всеобщее обозрение, становились туристическим аттракционом. Жилые дома были раковой опухолью, и Рийс проследил, как они распространяются по городу, поражая «семейную жизнь смертельной моральной заразой. Это их преступление». Отсутствие уединения делало невозможным создание настоящих домов. [1671]

Рийс рассматривал социальные проблемы как сплав природы и воспитания, или, говоря терминами XIX века, «расы» и «окружения». Он писал, что именно «окружение делает разницу». Жилье, санитария, одежда и еда, а также образование и воспитание детей — элементы большого экологического кризиса, которые он подробно описывал, не признавая, — все это считалось окружением. Рийс описывал и изображал их в ярких деталях. Он провел своих читателей через завалы пожара в многоквартирном доме, где лежали мертвые, частично одетые тела еврейских иммигрантов, которые прыгали, спасаясь от пламени, и где бесцельно бродила «полувзрослая девушка с ребенком на руках». Когда врач взял ее за руку, чтобы увести, он обнаружил, что ребенок мертв, как и родители девочки. Ее «разум покинул ее». [1672]