Чтение онлайн

Темы экспозиции — искусство, расы и образование — вышли за пределы ярмарки и даже за ее пределы. Рядом с ярмарочным комплексом расположился Дикий Запад Буффало Билла. Его основной темой оставалось расовое завоевание. Как и сотни железнодорожных цирков, с которыми конкурировал «Дикий Запад», Буффало Билл выставлял экзотические народы в качестве развлечения. В 1893 году «Дикий Запад» продал три миллиона билетов. [1834]

В июле 1893 года новая Американская историческая ассоциация собралась на Всемирный конгресс историков; ее вице-президент Генри Адамс был в командировке в Европе. Молодой профессор истории Висконсинского университета Фредерик Джексон Тернер представил доклад «Значение фронтира в американской истории», который в то время остался практически незамеченным. Он обозначил «завершение великого исторического момента», конец американского фронтира, и в этом он не сильно отличался от Баффало Билла. Их основное различие заключалось в том, что Буффало Билл обозначил американское домоводство на Западе как насильственное завоевание, в то время как Тернер утверждал, что это было в основном мирное движение. [1835]

Тернер усилил тему прогресса в экспозиции, но парадоксальным образом. Соединенные Штаты достигли своего расцвета, показанного в «Белом городе», отступая к примитиву на сменяющих друг друга границах. Чикаго когда-то был границей, и его трансформация воплотила в себе версию американской истории, предложенную Тернером. Тернер, как и Кларенс Кинг, переключил внимание американцев с Гражданской войны на вестернизацию как формирующий американский опыт. Он апеллировал не столько к доказательствам, которых у него было немного, сколько к набору историй, подобных тем, что запечатлены в кружках Среднего Запада, запечатлевших прогресс как отдельных людей, так и всей нации в путешествиях от бревенчатых хижин до готовых ферм. Под видом новой интерпретации он укрепил существующие истории. [1836]

Домашнее хозяйство Тернера и насилие Буффало Билла призваны отделить Соединенные Штаты от европейских империй, с которыми американцы все еще сравнивали себя. На границе Тернера индейцы не столько отсутствовали, сколько были периферийными; они не играли центральной роли в истории. В качестве отступления он говорил об индейцах как об «общей опасности», которая сохраняет «силу сопротивления агрессии». Он ожидал, что его аудитория, как и он сам, будет считать, что в битве за континент индейцы были агрессорами. Буффало Билл сделал явным то, что Тернер оставил неявным. Он представил перевернутую историю завоевания, полную индейских убийц и белых жертв. На Диком Западе индейцы нападали на хижину поселенца, на поезд эмигрантов, на почтовую карету в Дедвуде и на Кастера. Белые просто защищались и, защищаясь, каким-то образом сумели завоевать континент. [1837]

В ноябре 1893 года, через шесть месяцев после открытия, ярмарка и Белый город закрылись. В книге Хоуэллса «Письма альтрурийского путешественника» один из посетителей — бостонский банкир — задавался вопросом: «Что будет со всеми беднягами, которые участвуют в управлении Прекрасным городом, когда им придется вернуться на землю?». Вымышленный банкир оказался более прав, чем предполагал Хоуэллс, когда предвидел трудности для рабочих. Им предстояло перейти от утопии к антиутопии. [1838]

Когда ярмарка закрылась, ее работники слились с рабочими, которые съехались в Чикаго, чтобы присоединиться к местным мастерам на ее строительстве, и с ежегодной миграцией бродяг, кочующих рабочих, которые зимовали в городе. Работы не было. К концу августа десять тысяч человек явились просить работу на скотобойнях. Картер Харрисон, переизбранный на пятый срок на пост мэра, знал о назревающем кризисе. После Хеймаркета он восстановил свои связи с рабочим движением Чикаго. Он организовал трудоустройство сотен людей на Чикагском судоходном и санитарном канале, что стало частью попытки Чикаго смягчить продолжающийся экологический кризис. Но этого оказалось недостаточно. К концу сентября половина рабочих строительных профессий осталась без работы. В последний специальный день ярмарки, 28 октября, Харрисон был убит недовольным соискателем должности. [1839]

И политики, и простые американцы с трудом осмысливали происходящие в стране перемены. Они мыслили привычными категориями и проблемами, а значит, фильтровали их через дом и связанные с ним понятия мужественности и женственности. Дом оставался самым емким из американских институтов и ценностей. Джейкоб Рийс изобразил доходные дома как убийство дома. Молодые женщины, такие как Джейн Аддамс, создавали поселенческие дома среди иммигрантов, чтобы создать образцовые дома. Белые южане оправдывали линчевания, которые стали ужасающей нормой в этом регионе, защитой женщин и дома. Северяне беспокоились об одиноких женщинах как о разрушительницах и жертвах, которые никогда не достигнут своей «естественной» цели — создания дома. Дом оставался гравитационным центром американского мышления.

Никогда еще дом не казался таким опасным.

Выборы 1892 года поставили под сомнение способность бизнесменов-республиканцев контролировать политику, и если плутократы и контролировали экономику и страну, то, возможно, они узнали об этом последними. Чарльз Фрэнсис Адамс провел конец 1880-х годов, пытаясь спасти заброшенную, коррумпированную и почти комически бесхозяйственную железную дорогу Union Pacific Railroad, строительство которой в 1860-х годах стало причиной скандала с Credit Mobilier. Адамс пришел к убеждению, что железные дороги — это естественная монополия. Только консолидация, с государственным регулированием или без него, может позволить им работать эффективно и прибыльно. Он считал антитрестовский закон Шермана причудливым отражением утраченного мира. Как и Беллами, и Джон Д. Рокфеллер, он верил, что за консолидацией и сотрудничеством (это последнее слово имело большое значение в Позолоченном веке) будущее. Однако железные дороги не смогли ни достаточно консолидироваться, ни эффективно сотрудничать. Магистральные линии создали Межгосударственную торговую железнодорожную ассоциацию для разделения грузов и поддержания тарифов, но она погибла в конце 1890 года от рук тех самых корпораций, которые ее создали. Адамс считал себя искушенным и циничным человеком, и неудачи невидимых и видимых рук в железнодорожном бизнесе его не удивляли, но в 1890 году крах Baring Brothers заставил его задуматься. [1840]

Baring Brothers and Company — британский банк с обширными инвестициями в американские трансконтинентальные железные дороги, среди которых были Union Pacific и Atchison, Topeka and Santa Fe. Лондон оставался центром мирового капитала, и Baring Brothers инвестировал далеко за пределами западных Соединенных Штатов. Компания вложила значительные средства в Аргентину, чья пшеница, перегруженные железные дороги, иммиграция и войны за отвоевание земель у коренных народов превратили ее в двойника американского Запада. Осознавали они это или нет, но американцы были частью мировой капиталистической системы, которую они не контролировали. В середине ноября 1890 года поползли слухи о грядущем крахе Baring Brothers, что привело бы к прекращению финансирования важнейших американских железных дорог. Уильям Дин Хоуэллс, владевший акциями железной дороги Atchison, Topeka and Santa Fe Railroad, наблюдал за стремительным падением их цены. Он купил их по цене 1,13 доллара за акцию. 16 ноября она стоила 0,24 доллара. [1841]

У Чарльза Фрэнсиса Адамса был более близкий взгляд и гораздо большая доля в том, что Хоуэллс назвал «бедствием». В 1889 году Аргентина начала испытывать трудности с выплатой процентов по государственным и частным займам. В 1890 году ситуация усугубилась, и иностранные инвестиции иссякли. Братья Бэринг оказались привязаны к необоротным бумагам и заемщикам, которые не могли платить. Отчаянно нуждаясь в деньгах, чтобы расплатиться с собственными кредиторами, банк прекратил выдачу кредитов в Соединенных Штатах и попытался призвать к исполнению имеющиеся у него обязательства. Кризис напугал европейских инвесторов. Они совершенно точно распознали очевидные параллели между Аргентиной и США, но совершенно неточно полагали, что у закона Шермана о покупке серебра есть зубы, поэтому страх перед обесценившимися долларами усилил их панику. Проницательность и незнание тонкостей американского управления объединились, и они начали ликвидировать свои инвестиции. Капитал устремился обратно через Атлантику. Кризис, начавшийся в Аргентине и рикошетом докатившийся до Великобритании, быстро охватил Соединенные Штаты. «Безусловно, — писал Адамс, — это сложный мир». [1842]

Железные дороги страдали. Не имея возможности продать облигации, они вынуждены были брать все новые и новые займы. Ценные бумаги, которые они предлагали в качестве залога, стремительно падали в цене, что побуждало требовать дополнительного залога. Медведи с Уолл-стрит почуяли запах крови и атаковали, еще больше снижая цены на акции и облигации. Железные дороги не могли жить без существенного притока капитала. Адамс не понимал, насколько все плохо, пока «Бэринг Бразерс» не отказали ему в необходимом кредите, и он обнаружил, что банк, а вместе с ним и Union Pacific, находятся на грани краха. В этот момент Адамс понял, что «игра окончена». [1843]

Банк Англии вмешался, чтобы спасти Baring Brothers и остановить панику в Лондоне, но никто не вмешался, чтобы спасти Чарльза Фрэнсиса Адамса. При таком количестве крови на воде все знали, что великая белая акула финансов XIX века Джей Гулд нанесет удар, но никто не знал, куда. Хоуэллс сообщал о слухах, что он собирается захватить Atchison, Topeka and Santa Fe по заниженным ценам, но его целью была Union Pacific. Адамс использовал другую метафору. «Гулд, Сейдж и пиратская банда метались по палубе», — писал он. У него не было другого выбора, кроме как сдаться, и Гулд взял под контроль Union Pacific. Гулд, конечно, сформулировал набег как спасение; никто больше не будет трогать Union Pacific. Кредиты и инвестиции Гулда были единственным способом спасти ее от банкротства — по крайней мере, на данный момент. [1844]