Чтение онлайн

5 мая на Нью-Йоркской фондовой бирже началась полномасштабная паника, а по всей стране банки столкнулись с бегством вкладчиков, требовавших наличные деньги. Испытывая нехватку капитала, национальные банки в период с мая по октябрь сократили объем выданных кредитов почти на 15%, что более чем в два раза превышает сокращение во время паники 1873 года. Практически все частные банки, банки штатов и национальные банки оказались в осаде. Нью-йоркские банки повысили стоимость кредитов и с помощью сертификатов клиринговых центров предоставляли кредиты друг другу, что на время успокоило панику. Кливленд, который в июне обнаружил у себя рак, скрыл свою болезнь и в ходе секретной операции удалил себе большую часть челюсти, призвал к созыву специальной сессии Конгресса. Если бы Кливленд умер, президентом стал бы Адлай Стивенсон, человек со свободным серебром. Специальная сессия не вернула доверия. Железная дорога Эри потерпела крах, и акции снова упали. Западные и южные банки продолжали терпеть крах. Кредиты иссякли, и в Калифорнии фермеры не могли взять кредит ни для сбора, ни для отправки урожая. Только в августе вторая волна паники пошла на убыль. Кливленд использовал патронаж и партийную дисциплину для борьбы с демократами, но ему так и не удалось сломить сопротивление отмене закона в своей собственной партии. Победу обеспечили сенаторы-республиканцы. За свободное серебро проголосовало больше демократов, чем за отмену, но реальное разделение было скорее региональным, чем партийным. Запад и Юг были за серебро. Конгресс окончательно отменил Закон Шермана о покупке серебра в конце октября. [1856]

Предполагалось, что отмена закона восстановит доверие, а вместе с ним и экономику; вместо этого последовало еще больше банкротств. Только в 1893 году 360 национальных и государственных банков — 343 на Среднем Западе, Юге и Западе — закрыли свои двери, потеряв в итоге около 42 миллионов долларов. Железная промышленность пережила худший год в своей истории, текстильные фабрики закрылись, а железные дороги катились в пропасть, не в силах выплачивать проценты и погашать кредиты. Всего в 1893 году 119 железных дорог были переданы в управление, в том числе Northern Pacific Генри Вилларда, Atchison, Topeka and Santa Fe и Union Pacific. Разъяренные инвесторы надеялись предъявить Вилларду обвинение, банки подали на него в суд. Он уплыл в Европу. К 1895 году 25 процентов железных дорог страны находились под управлением управляющих. Общее число разорившихся предприятий превысило пятнадцать тысяч. [1857]

Золото продолжало утекать из страны. Эта депрессия, которую до 1930-х годов называли Великой депрессией, означала сокращение налоговых поступлений, особенно от тарифов. Поскольку в казну поступало мало нового золота, правительство пыталось предотвратить крах золотого стандарта, выпуская облигации, которые покупатели оплачивали золотом. В январе 1894 года, когда золотой запас снизился до 69,76 млн долларов, Казначейство выпустило облигации на 50 млн долларов. Это оказалось лишь временной мерой, и в августе резервы упали до 52,19 миллиона долларов, что потребовало дальнейшей продажи облигаций. Мономания Кливленда по поводу золота превратила серебро в мощный символический вопрос. [1858]

Благодаря тому, что Колумбийская выставка дала толчок развитию Чикаго, город ощутил последствия паники 1893 года позже, чем большинство жителей страны. Джордж Пулман, один из ведущих чикагских промышленников, хорошо заработал на выставке. Многие участники выставки путешествовали в его вагонах Pullman.

Эндрю Карнеги в книге «Триумфальная демократия» назвал Пулмана «типичным американцем» за его скромное происхождение, большие амбиции и конечный успех. Пулман был не просто человеком, который поднялся вместе с Чикаго; он буквально поднял Чикаго из низинного болота, создав компанию по подъему зданий на новый уровень улиц. Серьезные деньги он заработал, строя железнодорожные вагоны, одноименные и богато украшенные шпалы и вагоны-рестораны, которые он сдавал в аренду железным дорогам. Он не пытался конкурировать по цене; он предлагал более высокое качество. Он использовал вагоны, входившие в состав похоронного поезда Линкольна на его последнем этапе из Чикаго в Спрингфилд, в качестве площадки для рекламы своей компании. Он укомплектовал их собственными бригадами: белыми проводниками и чернокожими поварами и носильщиками. По стандартам того времени это были одни из лучших рабочих мест для чернокожих мужчин. В 1870-х годах Пулман вышел на рынок дневных автобусов, предлагая за дополнительную плату вагон-салон. Он постоянно совершенствовал свои вагоны, добавляя электрические фонари вместо опасных масляных ламп, паровое отопление, циркулирующее под полом вагона, и вагон-вестибюль, который позволял пассажирам легко переходить из одного вагона в другой. К 1893 году в компании работало более четырнадцати тысяч человек, а на трех из каждых четырех миль американских железных дорог курсировали вагоны, арендованные у системы Пулмана, несмотря на то, что высокие тарифы привлекли внимание законодательных органов штатов и Конгресса. [1859]

Пулман наслаждался своим успехом и демонстрировал его. Он и его жена, Гарриет Сэнгер, построили особняк на Прери-авеню рядом с особняком Маршалла Филда, «торгового принца Чикаго». В доме была своя библиотека, театр и музыкальная комната. Он роскошно развлекался. Когда в 1893 году его дочери дебютировали в обществе, на приеме в его доме присутствовала тысяча гостей. Конечно, у него были и другие дома, включая летнее поместье Фэрхейвен в Лонг-Бранч, штат Нью-Джерси, откуда он ездил в Нью-Йорк, останавливаясь на ночь, когда это было необходимо, в отеле Windsor. [1860]

То, как паника отразилась на Пулмане, имело большее значение, чем то, как она отразилась на других чикагских промышленниках, потому что он стремился отличиться от других промышленников. Он представлял себя реформатором, пусть и особенно твердолобым, который избавил реформы от всех сантиментов и заставил их оплачивать. Он активно участвовал в работе YMCA и организаций по борьбе с безнравственностью, отчасти потому, что видел пьяных молодых людей, участвовавших в беспорядках во время Великой забастовки 1877 года. Он верил в профессиональное образование для рабочих как частичное лекарство от «трудовой проблемы», но убедился, что реальное решение — это улучшение окружающей среды, которая даст «чистых, довольных, трезвых, образованных и счастливых» рабочих. [1861]

В 1880 году Пулман купил четыре тысячи акров земли в Калюмете, за пределами Чикаго. Несмотря на неудачи движения за образцовые доходные дома, он принял его предпосылку о том, что социальная справедливость и благосостояние бедняков могут быть достигнуты, наряду с привлекательной доходностью инвестиций. Его новый город, названный, разумеется, в честь него самого, должен был стать не-Чикаго. В нем должно было быть достойное жилье, парки, чистые улицы, всеобщая водопроводная и канализационная система, хорошие школы. В нем должны были быть места для встреч и развлечений. Прежде всего, он должен быть «красивым и гармоничным». В нем не будет салунов, борделей и других «вредных» влияний. В нем не будет развлечений и собраний, которые Джордж Пулман считал неуместными; не будет и всенародно избранного правительства, которое могло бы ограничить его возможности по управлению городом. Это было «самое простое деловое предложение… Мы — домовладельцы и работодатели. И это все». Красота и благоустройство города должны были оплачиваться рабочими, которые могли только арендовать, но не владеть. Пулман стремился к 6-процентной прибыли на вложенный капитал; похоже, ему удалось добиться 4,5%. Помимо производства железнодорожных вагонов, он намеревался выпускать лучших рабочих, которых окружающая обстановка «возвышала и облагораживала». [1862]

Их окружение впечатляло. Компания выстроила дома и квартиры в виде сетки вдоль улиц с щебеночным покрытием, обсаженных вязами, кленами и липами. Тротуары разделяли улицы и лужайки перед домом. Здесь было несколько отдельно стоящих и полуотдельно стоящих домов, но большинство рабочих жили в двух-пятиквартирных домах, все из кирпича и примерно одинакового размера. На восточной окраине города располагались десять доходных домов. Они возвышались на три этажа и располагались по три в квартале. Теневые дома пользовались большим спросом, поскольку арендная плата за них оставалась относительно низкой и составляла примерно пятую часть заработка жильцов, в то время как за частные дома — около трети. Компания оставляла за собой право инспектировать дома по своему усмотрению. К 1893 году население достигло 2600 человек. [1863]

Посетители и журналисты хвалили Джорджа Пулмана и сам Пулман — «самый совершенный город в мире», по словам одной из лондонских газет, — но люди, которые платили за привилегию жить там, были более сдержанны. Женщины больше, чем мужчины, ценили удобства Пулмана. Мужчины возмущались скучностью города и долгими часами на работе. Их раздражал контроль Пулмана. Они не считали город своим домом. Люди быстро съезжались и разъезжались. Женщины говорили Ричарду Эли, экономисту и социальному евангелисту, что они чувствуют себя «живущими в большом отеле». Здания Пулмана были лучше, но арендная плата за них была выше, чем в Чикаго, и была высокой по отношению к зарплате, которую он платил. Чтобы купить жилье или найти более дешевую аренду, рабочие переезжали в Роузленд и Кенсингтон, которые росли неподалеку. Они также стремились вырваться из-под постоянного надзора города компании, где агенты Пулмана указывали им, как одеваться, как вести себя и как вести хозяйство. [1864]

Рабочие Пулмана не были выбраны из трущоб; вряд ли они были выходцами из кварталов, расположенных вокруг Халл-хауса на Холстед-стрит. На его фабрике в 1880-х годах работало около 75% квалифицированных рабочих, отобранных отделами кадров, которые старались отсеивать тех, кто пил, играл в азартные игры или был ранее уволен по причине. Мужчин среди работников было больше, чем женщин, — 3752 против 1945, и большинство из них были иммигрантами из Северной Европы: шведы, немцы, англичане и голландцы. Пулман избегал ирландцев, считая, что они предпочитают политику «честной работе». Он искал семьи, но город разрастался за счет одиноких мужчин, которые жили в семьях или в пансионах, которые операторы арендовали у компании. [1865]

Пулман действительно намеревался управлять своим городом, как «человек управляет своим домом, магазином или мастерской». В театре в Аркаде в центре города ставили только те пьесы, на которые Пулман «мог пригласить свою семью, чтобы насладиться ими в высшей степени пристойно». Спиртное продавалось только в баре отеля, роскошь и цены которого отпугивали рабочих. Он разрешил открыть одну церковь, элегантную церковь Гринстоун, которая должна была принимать прихожан всех конфессий и приносить Пулману 6-процентную прибыль, но рабочие города настаивали на отдельных общинах и помещениях. В конце концов Пулман согласился сдать церкви в аренду землю за городом. [1866]