Чтение онлайн

Агент, нанятый компанией Pullman, управлял городом, который был частью Гайд-Парк Тауншип, а после 1889 года — частью Чикаго. Ни Гайд-Парк, ни Чикаго не имели особого контроля над Пулманом, и руководители компании баллотировались в городские и поселковые органы власти как доверенные лица Пулмана. Он хотел и получил низкие налоги и минимальное вмешательство извне; единственными местными выборами были выборы в школьный совет. [1867]

Пулман не смог отгородить свой город от рабочих проблем в стране. Альберт Парсонс выступал в соседнем Кенсингтоне; Рыцари труда записывали рабочих, которые вышли на восьмичасовую забастовку 1 мая 1886 года. Пулман способствовал беспорядкам, оказывая неустанное давление на заработную плату, переходя на сдельную оплату труда и прекращая выплаты людям, получившим травмы на заводах, если они не могли доказать, что это произошло не по их собственной халатности. В период с 1887 по 1893 год крупных конфликтов не возникало, но напряженность, особенно в связи с контролем над работой и произволом бригадиров, сохранялась. [1868]

Убийство мэра Картера Харрисона произошло в день приезда в Соединенные Штаты Уильяма Стида, журналиста, британского реформатора и сторонника Социального Евангелия. Его статьи о детской проституции послужили толчком к движению WCTU за «социальную чистоту», как называлась борьба с проституцией. Неделю спустя он прибыл в Чикаго и начал описывать мир, далекий от ярмарки. Стед стал еще одним признаком интернационализации реформ. WCTU стала международной организацией, выступающей за воздержание, права женщин и социальную чистоту, но она была не одинока в продвижении американских версий прикладного христианства по всему миру: YMCA, Добрые тамплиеры и Объединенное общество христианских усилий делали то же самое. Стед был в восторге от американских реформ. Почти через десять лет после своего приезда в Чикаго он опубликует книгу «Американизация мира». Он похвалил WCTU за то, что тот учил женщин «осознавать свою способность служить государству в продвижении всего, что направлено на сохранение чистоты и святости домашнего очага»; это был один из вкладов Америки в «улучшение мира». [1869]

Стед приехал в Чикаго, почти не зная города, но обладая дерзостью, которая либо очаровывала, либо настораживала, вниманием к деталям и личностям, а также стилем журналистского расследования, который через несколько лет назовут «навозным». Его моральная уверенность проистекала из его принятия Социального Евангелия. В течение нескольких месяцев он использовал бродяг, наводнивших Чикаго зимой 1893 года, чтобы разбить самодовольство Чикаго, вызванное Колумбийской выставкой. В декабре он созвал собрание, которое озаглавил «Если бы Христос пришел в Чикаго», и пригласил на него бизнесменов, реформаторов, газетчиков, рабочих лидеров и представителей социальной элиты. Его последующая книга с тем же названием стала бестселлером.

Стид пришел к выводу, что Христос был бы недоволен Чикаго; возможно, он даже предпочел бы царскую Россию, которая, по словам Стида, не так жестоко обращалась со своими бедняками. Стид разозлил тех, кто не собирался принимать критику от проповедующего англичанина, и в гневе они снабдили его боеприпасами. Одна из чикагских газет написала в редакционной статье, что чикагцы знают, как обращаться с бродягами, а Стид — нет: «Носок ботинка днем и холодный каменный пол ночью — вот главные предметы в учебной программе, с помощью которых мы воспитаем самоуважение у тех бродяг, которые на это способны. Бродяга — изгой, и мы должны держать его таким». Стид с удовольствием процитировал статью, которая сделала его дело за него. [1870]

Стид общался с бродягами и проститутками и рассказывал истории, в которых сочетались сентиментальность и гнусные подробности, как любили викторианцы. Он намекал на секс, откровенно рассказывал о страданиях и позволял читателям увидеть изнанку Чикаго. «Подобно лягушкам во время египетской чумы, — писал он, — от бродяг нельзя было убежать, иди куда хочешь. В городе они бродили по улицам в поисках работы и не находили ее». По ночам они собирались в большие стада; «ночные лагеря бездомных кочевников цивилизации располагались в центре города». Он описал полицейский участок на Харрисон-стрит, где бродягам разрешалось спать в коридорах между камерами, и мэрию Чикаго, которая открывала свои двери для бродяг по ночам. Он представил дымку табачного дыма, плывущую над морем табачного сока, слюны и мокроты. Он описывал вонь грязных тел и армии вшей, переползающих с человека на человека. Тюрьма на Харрисон-стрит представляла собой бедлам из пьяниц, шлюх и преступников, среди которых бродили бродяги. Стед требовал, чтобы в Чикаго бродягу воспринимали как брата Христа, а блудницу — как сестру Христа. Он критиковал церкви за то, что они не признают «Христа-гражданина», и «настаивая исключительно на другой жизни, они изгнали его из его собственного мира и, заменив божественное поклонение человеческим служением, в значительной степени разрушили работу Воплощения». Стид описывал и предписывал, часто вкладывая предписания в уста своих героев. Нападите на непристойные салуны — те, что служили прикрытием для игорных и спортивных заведений, — и реформа будет успешной; нападите на все салуны, и она провалится. Он подробно описал коррупцию политических машин, но также использовал их в качестве дубинки против церквей. Машины приняли «фундаментальный принцип человеческого братства», хотя и ради собственной выгоды, в то время как церкви пренебрегли своим долгом. [1871]

Узнав город, Стид стал различать богатых людей так же, как социальные реформаторы различали бедных, разделяя их на очень недостойных, не совсем недостойных и просто богатых. Хищные богачи, такие как Чарльз Йеркс, трамвайный магнат, грабили население. Богатые «праздные, легкомысленные и порочные», которые родились в богатстве, считали его своей заслугой и не испытывали чувства общественного долга. На вершине богатства Стид поместил «святую троицу» Чикаго: Маршалла Филда, Филипа Армора и Джорджа Пулмана. [1872]

По мнению Стида, Армор, Филд и Пулман были честными людьми, которые помогли создать коррумпированный город. Филд и Армор были способными и, в определенных пределах, щедрыми людьми, но они подпитывали коррупцию, потому что не желали участвовать в том, что не могли контролировать, и потому что так эффективно защищали то, что принадлежало им. Богачи не давали городу средств, убирая большую часть его собственности из-под налогообложения. У них не было чувства общественного долга; для них жизнь не выходила за рамки накопления денег. [1873]

Однако Стед считал Пулмана «человеком иного склада», а город Пулман — большим успехом, которым «может гордиться не только Чикаго, но и вся Америка». Однако за этот успех пришлось заплатить, поскольку он шел вразрез с «фундаментальными принципами американских институтов». Стед хотел «муниципального социализма» — совместных усилий всего сообщества под демократическим контролем, но в Пулмане он обнаружил «отцовский деспотизм». Город и его жители под контролем и надзором одного человека — это «немного чересчур». [1874]

У Стида были свои противоречия. Он писал от имени американской «демократической идеи», но был не столько демократом, сколько человеком, который воображал себя побуждающим богатых, мудрых и родовитых улучшать условия жизни тех, кто ниже их по положению. Стид признавал общую человечность богатых и бедных, но, как и многие сторонники Социального Евангелия, в конечном итоге был больше заинтересован в христианском управлении, чем в демократическом. Он был больше похож на Пулмана, чем думал. [1875]

Для Стида было характерно, что он называл Гражданскую федерацию Чикаго, предтечу прогрессивизма, плодом своих встреч, хотя она возникла из более древнего источника либеральных реформ. Федерация отличалась от предыдущих чикагских реформаторских организаций большим количеством женщин, принятием Социального Евангелия и готовностью к союзу с рабочими, но либеральные бизнесмены Франклин Маквиг и Лайман Гейдж оставались ключевыми фигурами. Джейн Аддамс входила в первоначальный совет директоров. Мужчины из профсоюзов заняли видное место в Гражданской федерации, но не женщины из профсоюзов. [1876]

Профсоюзные лидеры могли находить общий язык с гражданскими реформаторами, и в жизни Юджина Дебса было время — долгое время, — когда он восхищался Джорджем Пулманом. Однако к 1893 году Дебс перестал быть тем молодым человеком из Терре-Хаута, штат Индиана, который выступал против Великой забастовки 1877 года. Немногие американцы принимали свободный труд так горячо, как Дебс, и немногие жизни проследили превратности свободного труда так деликатно, как это сделал Дебс. Амбициозный американский индивидуалист, связанный брачными и кровными узами с зарождающимся средним классом, ярый республиканец (хотя политически демократ), верящий в оздоровительные возможности американской демократии, он представлял свой родной город как линкольновский Спрингфилд. Как и Пулман, он верил, что работодатели и рабочие, как производители, имеют общие интересы и грань между ними остается проницаемой. Он считал рыцарей слишком радикальными и оставался верен консервативным железнодорожным братствам квалифицированных рабочих. Анархисты с Хеймаркета потрясли и ужаснули его. Никто не верил в священную республиканскую троицу — дом, гражданин и белый человек — так горячо, как Дебс. [1877]