Чтение онлайн

По мнению Хоуэллса, «провалились не Barings, а вся наша экономическая система… Никто толком не знает, какие злодеяния творятся в темноте, и, конечно, все должно идти от плохого к очень плохому, прежде чем начнутся радикальные реформы». Этот кризис закончится, но он знал, что на самом деле это будет лишь передышка: «Рано или поздно он начнется снова, ибо такова конституция вещей, какими они являются сейчас». [1845]

Хоуэллс был прав. Кратковременная паника 1890 года была лишь предвестником грядущих событий.

В позолоченном веке мандаты имели свойство быстро закисать. Гровер Кливленд начал свой второй срок с такого однопартийного доминирования, какого не было со времен администрации Гранта. Республиканцы его ненавидели: «этот толстый и жирный урод», — называл его Джон Хэй. Демократы вернулись к власти, обещая тарифную реформу, приверженность золотому стандарту и, конечно же, процветание. Процветание сошло с рельсов первым. Позолоченный век оставался экономическими американскими горками, и небольшое падение, сместившее Адамса в 1890 году, стало сигналом уязвимости экономики золотого стандарта, чьи производственные мощности превышали потребление, при падении цен на основные сельскохозяйственные товары и снижении прибыли на капитал. [1846]

Экономика стала настолько большой и сложной, что американские фермеры, банкиры и бизнесмены не могли в полной мере ее понять. Руководители железнодорожных компаний знали, что их фирмы, крупнейшая группа корпораций в стране, представляющая собой капитал в 10 миллиардов долларов, зависят от денег, взятых в долг через продажу облигаций или прямые займы. Они понимали, что американские железные дороги были перегружены; большинство из них состояли либо из линий, вступающих в катастрофическую конкуренцию друг с другом, либо из линий, построенных на нерентабельных территориях. Сначала провал, а затем запрет пулов обострили конкуренцию и ограничили доходы железных дорог. Без дальнейших заимствований доходов многих железных дорог не хватало для выплаты процентов и погашения кредитов по мере наступления срока их погашения. Железнодорожный долг, как пистолет, направленный на всю экономику, был всегда заряжен, и события, снижающие доступ к кредитам, могли нажать на курок. [1847]

Банкиры понимали, что выстрел из пушки наиболее вероятен весной или осенью, когда деньги из Нью-Йорка, центра финансовой системы, перетекают в сельские банки для финансирования сбора урожая и посева. Это истощало резервы нью-йоркских банков, делая их уязвимыми для любых дальнейших потрясений. Нью-йоркские банкиры, особенно частные инвестиционные банкиры, размещавшие облигационные займы и предоставлявшие кредиты железным дорогам, знали, что эти потрясения могут прийти откуда угодно. Кредитная система была международной. Значительная часть денег в западные и южные железные дороги поступала от европейских инвесторов. Они вкладывали свои средства в валюту, основанную на золоте, и возможность того, что Соединенные Штаты могут отказаться от золотого стандарта и перейти к «дебетовой» валюте — биметаллизму или гринбеку, — встревожила их. Опасения европейцев относительно безопасности инвестиций в США могли, если они были достаточно сильны, как это было в 1890 году, привести к изъятию денег и вызвать финансовую панику. [1848]

Европейская осторожность в отношении американских инвестиций и европейский спад, вынудивший держателей облигаций ликвидировать американские инвестиции, были лишь двумя руками, потянувшимися к спусковому крючку. Еще более серьезные проблемы были связаны с золотым стандартом и федеральной политикой, которая делала деньги дефицитными и дорогими. Более обильная и гибкая денежная масса могла бы помочь предотвратить финансовые паники, пресечь многие из них в зародыше и ограничить их продолжительность. Поскольку в Соединенных Штатах не было центрального банка, не существовало и государственного учреждения, которое могло бы предоставить ликвидность для кредитования в кризисные времена. Созданный во время Гражданской войны механизм, когда национальные банки выпускали банкноты после депонирования облигаций федерального правительства у контролера валюты, сломался. Государственный кредит был настолько сильным, что рыночная стоимость облигаций США превысила их номинальную стоимость, что сократило прибыль от их использования для выпуска банкнот и уменьшило количество национальных банкнот в обращении на 55% в период с 1882 по 1891 год. Необходимость иметь больше денег в обращении была одной из причин, по которой излишки, хранившиеся в федеральном казначействе, стали предметом предвыборной борьбы в 1888 году. Это также было основной причиной кампании за биметаллизм и принятия Закона Шермана о покупке серебра. Более умеренные сторонники золотого стандарта считали, что проблему можно решить, предоставив банкам больше свободы в выпуске банкнот во время кризиса. [1849]

Имеющиеся средства защиты оказались недостаточными. Профицит сократился, так как правительство тратило деньги и досрочно погашало государственные облигации, но экономика продолжала расти, что делало эффект от возвращения денег в оборот временным. Основная проблема оставалась: поскольку денежная масса зависела от золотого запаса, золотой стандарт обеспечивал недостаточное количество валюты и тем самым способствовал дефляции. Американские золотые запасы в 1893 году были похожи на песок, высыпающийся из верхней части песочных часов. К моменту вступления Кливленда в должность золото в казначействе упало до 100 миллионов долларов — минимальной суммы, которая считалась необходимой для погашения непогашенных государственных векселей и обязательств, и продолжало падать. [1850]

Американские фермеры были способны смягчить панику, но только до определенной степени. Волны пшеницы и хлопка перекатывались через Атлантику, а золото или валюта, обеспеченная золотом, в ответ текли на запад. Хлопок и пшеница затмевали другие виды американского экспорта, и если бы американский платежный баланс зависел только от разницы между импортом и экспортом, то в начале 1890-х годов Соединенные Штаты имели бы положительное сальдо. Однако это положительное сальдо было более чем компенсировано деньгами, отправленными за границу в качестве процентов по европейским инвестициям. Тем не менее, платежи за американские урожаи обеспечивали мощный ежегодный прирост количества денег в обращении. В силу особенностей экономики большая часть этих денег концентрировалась в Нью-Йорке и становилась доступной для инвестиций. [1851]

Пшеница и хлопок по-разному и в разной степени влияли на финансовую систему. Производство пшеницы зависело от независимых фермеров Среднего Запада и Западной Европы, которым требовалось много денег для ее производства и транспортировки. Доходы от экспорта пшеницы быстро влились в экономику страны. Фермеры покупали сельскохозяйственное оборудование, нанимали рабочую силу, платили элеваторам за хранение урожая и железным дорогам за его перевозку. Они закладывали фермы — более 40% ферм во многих штатах Западной и Средней полосы — и покупали землю, чтобы расширить свое производство. [1852]

Экспорт хлопка приносил больше доходов, и меньше средств уходило на производство, транспортировку и финансирование урожая. Южным фермерам приходилось тратиться на удобрения — фосфат изнутри и гуано из-за пределов Соединенных Штатов, — но издольщики и арендаторы не тратили деньги на сложное сельскохозяйственное оборудование северных фермеров. Это не означало, что деньги оставались в руках производителей. Из-за системы залога урожая южные издольщики и арендаторы были вынуждены сразу же продавать свой урожай по низким ценам, которые в 1890-х годах еще больше упали. Прибыль доставалась владельцам плантаций, торговцам товарами, судоходным компаниям и различным агентам — как правило, в Нью-Йорке, — которые финансировали, продавали и страховали урожай.

Таким образом, хороший урожай хлопка приводил к непропорционально большому количеству денег в нью-йоркские банки, которые служили важным источником наличности для частных банков, инвестиционных домов, спекулянтов и брокеров. Когда денег было в достатке, финансово-кредитная система могла работать относительно гладко. Когда же, как в 1892 году, из-за неурожая хлопка резервы уменьшались, возникала опасность того, что вся система замирала. [1853]

Нет необходимости признавать хлопок единственной причиной финансовых паник, чтобы утверждать, что неурожаи хлопка оказывали огромное дополнительное давление на финансовую систему США. При таком количестве предприятий, обремененных долгами, Генри Адамс ожидал «большого взрыва. Наш пузырь раздули до того, что он когда-нибудь лопнет; возможно, лучше сейчас, чем потом…» В 1892–93 годах сочетание ликвидации инвестиций европейцами и неурожая хлопка привело к резкому падению золотого запаса, удорожанию кредитов и сокращению инвестиций. Огромная нагрузка легла на перегруженную железнодорожную систему. [1854]

В феврале 1893 года рухнула железная дорога Филадельфии и Рединга. Журнал Banker’s Magazine с небольшим опозданием отметил, что управление этой и другими корпорациями было настолько некачественным, что их акции стали «худшими акциями для азартных игр, которые когда-либо котировались». По мнению «золотых жуков», проблема заключалась в падении уверенности европейских инвесторов в том, что Соединенные Штаты останутся на золотом стандарте. Полагая, что источником паники является Закон Шермана о покупке серебра, и уходящий президент Гаррисон, и приходящий президент Кливленд потребовали его отмены. Кливленд пригласил Генри Вилларда, который после ухода из Американской ассоциации социальных наук стал финансистом и в то время был человеком, который во второй раз за десятилетие разрушил Северную тихоокеанскую железную дорогу, чтобы прочитать новому кабинету лекцию о необходимости твердых денег. Виллард помог привести в движение события, которые практически уничтожили Демократическую партию, глубоко расколотую по вопросу о серебре. Первая попытка отмены закона, предпринятая в марте сенатором-республиканцем Джоном Шерманом, первоначальным автором закона, провалилась. [1855]