Чтение онлайн

Потерянное дело никогда не могло стать национальной историей, и Кларенс Кинг, Фредерик Джексон Тернер, Баффало Билл Коди и другие создали альтернативную историю, воскресившую свободный труд, восстановившую его белизну, перенесшую его на Запад и предложившую рассказ о домоводстве и строительстве нации. В Позолоченную эпоху Средний Запад в прямом и переносном смысле стал сердцем страны. Линкольн был жителем Среднего Запада, как и Аддамс. Ее современники заменили Линкольна, мстящего за армии Союза, на Линкольна-первопроходца, и сделали вестернинг, прерванный, но не отвлеченный Гражданской войной, великой историей республики. Вестеринг создал Средний Запад, а теперь он продолжился на Западе Миссури. Те, кто отправлялся на Запад, часто уносили с собой Гражданскую войну, но в этой истории Запад стал убежищем от Гражданской войны. Свободный труд будет оценен не на Юге или Севере, а на Западе. В этой истории угроза американскому домашнему хозяйству, как и прежде, исходила от «дикарей», которые должны были быть побеждены. «Дикарь», удивительно емкое слово, расширилось, включив в себя рабочих-иммигрантов. Южане вновь заняли свое место в рядах первопроходцев. [2083]

Аддамс чувствовала тягу к прощению и примирению, но она делала упор на классовые, а не секционные конфликты и связи Америки с миром, из которого приехали иммигранты. В конце концов, она посетила статую Святого Гауденса, чтобы найти утешение и смысл в эпоху классовых распрей и насилия; она искала эквивалент между великой секционной борьбой Гражданской войны и промышленной борьбой 1890-х годов, которую Чикаго знал так близко. Халстед-стрит, где стоял Халл-хаус, была местом кровавых боев во время Великой забастовки 1877 года. По дороге в парк она прошла рядом с Хеймаркет, где стояли войска и маршалы, введенные для разгона Пулмановской забастовки, все еще заполнявшей улицы Чикаго. Она хотела, чтобы Линкольн, возмужавший в борьбе за спасение Союза, рассказал ей о борьбе за форму Союза, которая бушевала вокруг нее. Ей нужны были уроки, как действовать и что делать. Она процитировала «бессмертные слова Линкольна… высеченные в камне у его ног» у основания статуи как послание «растерянному городу». Она сравнила «неудержимый конфликт», бушующий между классами в Чикаго, с «неудержимым конфликтом» Гражданской войны. Урок, который она извлекла из Линкольна, — это «милосердие ко всем», благородный урок, несомненно, но странно анодиничный и несовременный для человека, который во многом принадлежал своему времени. [2084]

Взгляд Аддамс на мир проистекал из давней американской традиции провиденциального мышления, согласно которой Соединенные Штаты были в мире, но не являлись его частью. Они давали, но редко получали. Это была страна будущего, место, которое не столько вовлечено в грязные ссоры других наций, сколько является ярким примером того, каким станет мир. Это была американская исключительность, но в Позолоченный век исключительность казалась не столько наивной и невинной, сколько опасной. В нем, как и в версии Кларенса Кинга, связь с большим миром через иммиграцию становилась угрожающей, а иммигранты — чуждыми и разрушительными. Исключительность была материалом для политических кампаний; только глупец мог полагаться на нее при управлении страной. Соединенные Штаты были втянуты в ту же грязную индустриальную современность, что и другие страны. Солянка языков и обычаев на улицах Чикаго, разнообразие верований, то, как экономика поднималась и падала в зависимости от далеких событий, идеи, которые американцы впитывали из-за границы, и те, которые они экспортировали, — все это говорило об их связи с миром за пределами Америки.

Генри Адамс понимал, что изменения в Европе и Соединенных Штатах связаны между собой. В своей циничной манере он считал, что американское превосходство заключается в отставании от Англии и Франции в марше, который «изменит… наши институты, наконец, к чистому монетарному режиму». Соединенные Штаты были не спасителем, а лишь отстающим: «Основная проблема не изменилась. Она принадлежит всему миру, и мы мало что можем сделать для ее решения. Мы, по большому счету, являемся периферийной провинцией Европы, и в долгосрочной перспективе мы должны следовать туда, куда идет Европа. В настоящее время, признаюсь, мне кажется, что она идет к дьяволу и тащит нас за собой; но такая гонка, скорее всего, будет долгой». [2085]

Немногие, кроме Адамса, были готовы увидеть судьбу Америки в Европе, с которой нация всегда считалась. Джейн Аддамс предполагала, что у американской истории есть цель, чего не мог разглядеть Генри Адамс, и считала, что величие Линкольна заключалось в его способности «сделать ясной, не подлежащей отрицанию для самого американского народа, цель, к которой он движется». Это была красноречивая истина для 1865 года, когда целью победившего Союза была республика свободного труда, но в 1890-х годах подобной общей цели не было. Процветанию не хватало аналогичного резонанса. [2086]

Уильям Дин Хоуэллс, как и Аддамс, обратился к Линкольну как к компасу, чтобы наметить направление движения Америки. Именно это привело его к выводу: «Если Америка вообще что-то значит, то это значит достаточность общего, недостаточность необычного». [2087]

В позолоченном веке лишь немногие придерживались мнения о достаточности общего. Либералы не желали в этом участвовать, как и нативисты, и многие евангельские реформаторы. Люди были разными, буйными и беспорядочными; они часто ненавидели друг друга. Зажиточные и средние классы боялись яркого, грязного, бурного, а иногда и жестокого мира вокруг себя. Судьи пытались подавить бедняков, рабочих, разгневанных фермеров и реформы, которые проводили их сторонники. Американские избиратели выбирали чиновников, которые разочаровывали их и которых страна часто высмеивала как безнадежно коррумпированных и продажных.

Хоуэллс все это знал. В 1870-х годах он был ведущим либеральным критиком общего, но два десятилетия спустя он с опаской принял страну, в которой, по его мнению, важные вещи поднимались вверх, а не опускались вниз. Это был мир, противоположный тому, который предлагали Мэтью Арнольд, Эндрю Карнеги и Чарльз Элиот Нортон. Это был мир рабочего класса и среднего класса. Это была страна цеха, общеобразовательной школы, церкви, местной общины, квартала, профсоюза, ежедневной прессы и огромного количества добровольных организаций, которые мобилизовывали людей и продвигали реформы. Это был мир стремления, породивший и взрастивший американских механиков, евангелистов, масонов и интеллектуалов-обывателей.

Горацио Элджер, Герберт Спенсер и в меньшей степени Уильям Грэм Самнер по-разному пытались замаскировать эту Америку, сведя ее к рассаднику успешных индивидуумов. Они взяли то, что было социальным садом, и заметили только самые цветущие растения. Они рассматривали Томаса Эдисона и Букера Т. Вашингтона как победителей в какой-то неясной борьбе за существование, игнорируя почву, которая их взрастила. Эдисон, в конечном счете, был необычайно способным механиком, который организовал особенно успешный магазин, прежде чем стать не особенно способным бизнесменом. Вашингтон был продуктом жажды освобожденных людей к образованию после Гражданской войны и человеком, чьей целью было дать образование, даже если оно сводилось к ручному труду, другим. Отдавая должное магазину, дому и церкви — всем этим кооперативным структурам, — большинство американцев принимали версии сотрудничества, а не безудержного индивидуализма. Фрэнсис Уиллард, принявшая «евангельский социализм», а не Элизабет Кэди Стэнтон, которая оставалась непримиримой либеральной индивидуалисткой, была представительной фигурой в области прав женщин и женских реформ.

Напряжение между индивидуализмом, сотрудничеством и сообществом проявилось в беседе, которую Фредерик Дуглас произносил пятьдесят раз, а возможно, и больше, в период с 1859 по 1893 год. Он назвал ее «Самостоятельные люди», и она, несомненно, прошла через множество итераций. Вначале это была панихида по великим людям, мораль которой была противоположна торжеству Хоуэллса о достаточности простых людей. В других речах и сочинениях 1870-х годов Дуглас понимал свою собственную жизнь как упражнение в воле, индивидуализме и самосовершенствовании. Самодостаточность стала краеугольным камнем его самопрезентации и его предписанием для вольноотпущенников. Труд, самодисциплина и амбиции порождают великих людей, и «Self-Made Men», возможно, даже в самых ранних версиях, перекликался с «Самоутверждением» Ральфа Уолдо Эмерсона. [2088]

Копия того, что, должно быть, было окончательной версией «Self-Made Men», содержится в опубликованных работах Дугласа. Он выступил с ней перед студентами-индейцами в индейской школе Карлайла в 1893 году. В речи отразился его долгий интеллектуальный путь. Он не хотел отказываться от концепций индивидуализма и мужественности, принятых в свободном труде, но к 1890-м годам он переосмыслил их и частично ниспроверг. Он признал, что ни один человек не был создан исключительно для себя; люди были подобны волнам в океане. [2089]

Дуглас поддерживал идею свободной и равной конкуренции. Он восхвалял труд и говорил, что все, чего заслуживают чернокожие, — это честная игра и возможность самосовершенствования. Но он также говорил: «Нечестная игра — начинать жизнь негра с нуля и без ничего, в то время как другие начинают ее с преимуществом в тысячу лет за плечами». Он неявно поддерживал старую идею компетентности, отвергая спенсерианский взгляд Карнеги на прогресс, в котором огромное богатство было семенем прогресса цивилизации и результатом действия естественного закона. Он пришел к совершенно иному выводу относительно взаимосвязи между личным успехом и большими социальными обязательствами, которые он, будучи представителем Позолоченного века, определил бы как мужественность. Целью жизни человека должно быть не богатство или слава, а личное, семейное и соседское благополучие. Эта речь могла возникнуть только на основе концепции свободного труда, чей индивидуализм она ниспровергала и считала неадекватным. В этом Дуглас напоминал Аддамс и Хоуэллса. Последняя ирония речи заключается в том, что он произнес ее перед аудиторией индийских студентов, для которых свободный труд был идеологией завоевания и насильственного преобразования.