Чтение онлайн

Мужчины и женщины, родившиеся на Среднем Западе, если не всегда там жившие, вскоре стали доминировать в американской культуре и политике. Уильям Дин Хоуэллс, редактор и романист, ставший одним из самых влиятельных из них, описывал «лучший тип американца» как «западного человека… с восточной отделкой». Национальная и финансовая столицы останутся на Востоке, прежде всего в Нью-Йорке, а миф нации в конечном итоге переместится еще дальше на запад, на Великие равнины, в Скалистые горы и за их пределы, но те, кто обладает властью в Конгрессе и Белом доме, будут в основном жителями Среднего Запада. Президентство стало бы особой прерогативой жителей Среднего Запада. Эндрю Джонсон был родом из Теннесси; все остальные президенты до конца века, кроме двух, родились в Огайо. Хоуэллс и Марк Твен из Миссури были писателями Среднего Запада, которые завоевали национальную аудиторию. Дуайт Муди, сменивший Бичера на посту самого выдающегося евангелиста эпохи, родился в Новой Англии, но прославился в Чикаго. Роберт Ингерсолл, ведущий оратор страны и религиозный скептик, также родился на Востоке, но переехал в Иллинойс. Видные реформаторы Среднего Запада, такие женщины, как Фрэнсис Уиллард, которая впоследствии возглавила Женский христианский союз умеренности, и Джейн Аддамс из чикагского дома Халла, чаще всего оставались на Среднем Западе, но их влияние тоже выходило далеко за пределы их региона. Привезя Линкольна домой, Мэри Линкольн, которая не сопровождала поезд, укрепила прочно укоренившуюся к концу века идею о том, что Средний Запад в огромной и разнообразной стране — это сердцевина, якобы квинтэссенция Америки. [18]

Если Средний Запад был сердцем страны, то Чикаго, несмотря на то, что был во многом самым нетипичным местом в ней, был столицей сердца. Это была последняя остановка похоронного поезда перед Спрингфилдом, и по темпам роста и разнообразию Чикаго был, пожалуй, самым ярким, если не сказать шумным, городом в стране. Он возник из болота, удвоив численность населения в 1860-х годах, и к 1870 году насчитывал около 350 000 человек. Это был, по выражению историка Уильяма Кронона, «природный мегаполис», черпающий плоды северных лесов и западных прерий и энергию обширных внутренних районов. Похоронный поезд Линкольна прибыл 1 мая и выехал на эстакаду, которая тянулась к озеру Мичиган. До прибытия поезда неделю шли дожди, и похоронная процессия проследовала по грунтовым улицам, по краям которых грязь взметнулась в гигантские насыпи. Линкольн покоился в здании суда округа Кук, где только в первый день на тело посмотрели 40 000 человек. [19]

Американцы скорбели индивидуально, но они также скорбели коллективно, и когда они это делали, то не как однородная национальная масса, а скорее как собрание групп. Американцы, особенно американские мужчины, объединялись. То, что масоны переняли символику государственных похорон, не случайно: они были самой мощной из многочисленных добровольных организаций. Группировка скорбящих в Чикаго многое рассказала о Севере. Они маршировали пятью подразделениями, каждое из которых имело свои клубы, ордена и содательства, некоторые этнические, некоторые религиозные, некоторые ремесленные, и ни одно не было открыто для всех: рыцари-тамплиеры, ложи Древнего ордена вольных и принятых масонов, Независимый орден Одд Феллоу, Фенийское братство, Ассоциация молодых людей, Голландское и Бельгийское общество, Общество св. Иосифа, Французское общество взаимопомощи, Немецкое римско-католическое благотворительное общество, Общество Свеа, Орден Хамгайра, Общество Нова, Немецкая рабочая ассоциация, Старый свободный орден Чайдаера (Чолдуера), Турнвейн, Сыновья Германа, Древний объединенный орден друидов, Общество помощи рабочим Северного Чикаго, Ассоциация социальных работников, Братство Германии, Еврейская благотворительная ассоциация, Чикагская ассоциация образования, Ассоциация немецких камнерезов, Немецкое общество каменщиков и кирпичников, Общество изготовителей кабинетов, Ассоциация мясников, и так далее, а в хвосте шли Объединенные сыновья Эрина, цветные граждане Чикаго и Чикагский пожарный департамент. Не все эти группы были равны. Большинство из них были разделены как по расовому, так и по половому признаку, и, предчувствуя, как свобода будет приправлена неравенством, чернокожие маршировали в самом конце парада в Вашингтоне и Чикаго; в Нью-Йорке городской совет пытался вообще не допустить их к шествию. [20]

Торжественность прогресса мертвого президента была смешана с тревогой. Например, состояние тела президента вызывало почти навязчивую озабоченность. Оно «чернело», и возникали споры о том, стоит ли открывать гроб для осмотра. На каждой остановке подмастерья обтирали и припудривали лицо. Линкольн, в конце концов, был уже просто трупом, но газета Chicago Tribune постаралась оспорить факт разложения. Газета признала наличие некоторого потемнения, но при этом сообщила, что Линкольн выглядит как живой — «как будто спокойно дремлет». Бальзамировщик, доктор Чарльз Браун, который держал свой метод в секрете, обещал, что тело «никогда не будет знать разложения».

Трудно было сохранить тело, и не менее трудно было сохранить затейливую похоронную атрибутику. В Вашингтоне и почти в каждом городе после этого искатели сувениров отрывали крошечные кусочки от катафалков. Тысячи посетителей старого дома Линкольна в Спрингфилде почти лишили его живой растительности, содрали краску и унесли кирпичи. [21]

Похороны в Спрингфилде состоялись 4 мая. Мэри Линкольн все еще была расстроена и заметно отсутствовала. Она не испытывала никакой привязанности ни к городу, ни к большинству его жителей, но решила, что кладбище Оук-Ридж в Спрингфилде — это то место, где Линкольн хотел бы быть похоронен. Было начало мая, и сирень уже цвела, когда прибыл похоронный поезд. В памяти тех, кто пришел в тот день, и миллионов людей, которые позже прочтут элегическое стихотворение Уолта Уитмена «Когда цвела сирень в саду», мертвый Линкольн и аромат сирени навсегда останутся связаны. Город похоронил его в простой могиле на уединенном кладбище. Со временем в Спрингфилде построят более грандиозное сооружение, которого желали городские лидеры.

Старые обиды и напряженность не изменили того факта, что это был дом Линкольна.

Город быстро рос, но к началу войны в нем проживало всего девяносто четыре сотни человек — примерно треть из них родилась за границей. Город мог показаться непритязательным, но к началу войны он кипел активной жизнью. Он был столицей штата. Здесь были шерстяная фабрика, завод по производству метел и строгальных станков, а также автомобильные заводы и ремонтные мастерские для железных дорог. Своей промышленностью, амбициями и рвением к совершенствованию Спрингфилд олицетворял Линкольна, его жизнь и исчезающую Америку гораздо лучше, чем грандиозные памятники ему, которые со временем воздвигнет нация. Методистский епископ Мэтью Симпсон, прочитавший заупокойную службу, образно и физически упокоил президента в прериях Среднего Запада, поскольку «его дом был на растущем Западе, в самом сердце Республики…». «Линкольн вернулся домой, — заявил Симпсон, — не только в прерии, но и к людям, которые не будут подчиняться тиранам или автократам, или классовому правлению любого рода». [22]

Иконография дома была повсюду в Америке позолоченного века, но, пожалуй, ни в одном регионе она не была столь заметна, как на Среднем Западе. Все мифические истории американского республиканизма связывали индивидуализм и дом. История Линкольна относится к тому же типу: это история триумфального индивидуализма — человека, чья судьба была в его собственных руках, и дома. Родившись в бедности, Линкольн стал президентом. Его история началась с рождения в кентуккийской бревенчатой хижина — американские ясли — завершилась его восхождением в Белый дом. Траектория его жизни пролегла между двумя домами: один — самый скромный из всех возможных, чуть лучше хижины для рабов, а другой — резиденция первой семьи страны. Создание и рост дома стали великой тропой Линкольна на Среднем Западе.

Но это внимание к началу и концу пути Линкольна опускает важнейший центр его жизни: Спрингфилд, который он всегда считал своим домом. Друг Линкольна Джеймс Мэтини писал в Спрингфилдском городском справочнике 1858 года: «У каждого человека в нашей среде, проявившего разумное трудолюбие в сочетании с заботой и благоразумием, есть свой дом, пусть скромный, но все же это „дом“, а дорогой дворец — это нечто большее». Спрингфилд, его окрестные фермы и бесчисленные места, подобные ему, стали кульминацией амбиций мужчин и женщин поколения Линкольна и его детей. По мере того как жители старели, издательские дома на Среднем Западе рассылали агентов для продажи подписки на истории графств. Их главной особенностью были биографические очерки, написанные на основе материалов, предоставленных подписчиками. Покупатели, по сути, увековечивали свою собственную жизнь в иллюстрированных томах, которые в просторечии называли «кружками», поскольку они содержали портреты подписчиков. В них также содержались иллюстрации их домов, показывающие, как они понимали свою жизнь. На фотографии готовой процветающей фермы с большим домом есть вставка с изображением хижины, часто помеченной как «Наш первый дом в лесу». Парные фотографии отражают жизненный путь этих американцев и достижение их амбиций: создание процветающего дома. [23]

Возможно, самый показательный мемориал Линкольну вовсе не был мемориалом. Это была перепись населения 1860 года, самый распространенный американский государственный документ. Он значился в строке 16 на странице 140 Списка 1 по Спрингфилду: Авраам Линкольн, пятьдесят один год, юрист, владелец дома стоимостью 5000 долларов, 12 000 долларов в личной собственности, родился в Кентукки. Жена, тридцатишестилетняя Мэри, имущество не указано, родилась также в Кентукки. У них было трое сыновей: Роберт — шестнадцать, Вилли — девять, Томас — семь. С ним жили двое слуг, М. Джонсон, восемнадцать лет, женщина, и Филип Динкелл, четырнадцать лет, мужчина.

Прежде чем попасть в дом Линкольна, переписчик посетил еще три семьи. Одну из них возглавлял Лотус Найлс, сорокалетний «секретарь» — эквивалент сегодняшнего менеджера. Он родился в Нью-Йорке и накопил 7000 долларов в виде недвижимости и 2500 долларов в виде личного имущества. Следующим был Эдвард Бригг, сорокавосьмилетний погонщик (или водитель повозки) из Англии, с 4000 долларов в недвижимости и 300 долларов в личном имуществе. Затем шел пятидесятилетний Генри Корриган, уроженец Ирландии. У него было самое большое состояние в округе: 30 000 долларов в недвижимости, но всего 300 долларов в личном имуществе. Его сын управлял конюшней, которой владел Корриган. Все это были преуспевающие люди, но следующей семьей, которую посетил переписчик, была семья Д. Дж. Сноу, его жены Маргарет и двух сыновей, четырех и двух лет. Сноу не указал никакой профессии и имел состояние в 350 долларов. Сразу за ним в списке значился каменщик Ричард Айвз с 4000 долларов в недвижимости и 4500 долларов в личном имуществе. Адвокат, секретарь, владелец конюшни, человек без профессии и достатка и каменщик — все они, предположительно, жили рядом друг с другом в одном районе. В Соединенных Штатах существовало значительное неравенство: 1 процент населения контролировал 37 процентов национального богатства, но этот 1 процент вряд ли контролировал невообразимые богатства. Это был город и страна, где не так уж много имущества разделяло каменщиков, юристов, владельцев конюшен и управляющих. Линкольн был одним из самых богатых людей в Спрингфилде, но ни он сам, ни его соседи не были очень богаты. [24]