Республика, которую он защищает. Соединенные Штаты в период Реконструкции и Позолоченного века, 1865-1896
Шрифт:
Послание проповедей, речей и самого путешествия заключалось в том, что погибший президент оставил Союз в безопасности, его ценности утверждены, а свобода торжествует. Новый журнал «The Nation», который на всю оставшуюся часть века станет выразителем либеральных — в смысле XIX века — мнений, опубликовал свой первый номер 5 июля 1865 года. Его редакторы считали, что стоят на переломном этапе не только американской, но и мировой истории.
Мы радуемся не просто триумфу американской демократии, а триумфу демократических принципов во всем мире, ибо это связано с успешным завершением нашей борьбы с восстанием… Мы не пустословим, когда говорим, что если конфликт веков, великая борьба между немногими и многими, между привилегиями и равенством, между законом и властью, между мнением и мечом, не был завершен в тот день, когда Ли сложил оружие, то вопрос был поставлен вне всяких сомнений. [25]
25
Нэнси Коэн, Реконструкция американского либерализма, 1865–1914 (Чапел Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 2002), 25.
Линкольн оказался более податливым в смерти, чем в жизни. Убийство, конец рабства, религиозные образы и проповеди, сопровождавшие его похороны, ускорили превращение Линкольна в «отца Авраама». Человек, который при жизни не мог избавиться от чувства трагедии и страдания, чье торжество по поводу возможностей республики никогда не ослепляло его к ее недостаткам, в смерти стал, по словам историка Роберта Карвардина, «пророком и проводником американской миссии». [26]
26
Искатель, 70; Карвардин, 55.
1. На волне войны
В апреле 1865 года Соединенные Штаты были разделены на три части. Север доминировал в стране. Юг лежал разбитый и израненный, хотя самые непокорные южане все еще считали его по праву отдельной страной. За рекой Миссури лежал Запад, на который претендовал Американский Союз, но который почти не контролировал. Там жили независимые народы, которые называли себя навахо, лакота и десятками других имен, но которых американцы в совокупности называли индейцами. В течение четырех лет эти три части света не знали ничего, кроме войны, и жители каждой из них, подобно жителям Галлии Цезаря, имели основания считать себя храбрецами. Однако всем им предстояло ощутить на себе силу и политику расширенного федерального правительства, победоносной армии Союза и экспансивного капитализма.
Победоносный Север требовал от побежденного Юга трех вещей: признания эмансипации своих рабов, договорной свободы для всех граждан, черных и белых, и национального воссоединения. Эмансипация, свобода и воссоединение были всего лишь словами. Их значения оставались неопределенными. Образ новой страны формировался только по мере того, как вырисовывались линии, соединяющие эти идеологические точки. Как признал бывший губернатор Северной Каролины Дэвид Л. Суэйн: «Что касается эмансипации, то мы находимся в начале войны». Эта борьба за результаты и значение Гражданской войны — и за смысл свободы чернокожих — будет вестись до конца века во всех частях страны, но началась она в 1865 году на Юге с Реконструкции. [27]
27
Steven Hahn, A Nation under Our Feet: Black Political Struggles in the Rural South, from Slavery to the Great Migration (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2003), 130; Eric Foner, Reconstruction: America’s Unfinished Revolution, 1863–1877 (New York: Harper & Row, 1988), 129; David W. Blight, Race and Reunion: The Civil War in American Memory (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2001), 31.
Основы свободы чернокожих были заложены в лагерях контрабандистов и в армии Союза во время Гражданской войны. Поначалу бывшие рабы были лицами без гражданства: уже не рабы, но еще не граждане. Они зависели от федеральной помощи, но сами были полезны и как солдаты, и как рабочие. Своим трудом и службой вольноотпущенники, выражаясь языком того времени, заключали контракты с федеральным правительством, создавая социальные отношения взаимных и обоюдных обязательств, которые обозначали их независимый статус. В контрабандных лагерях и армии вольноотпущенники обменивали полезную службу на права и защиту и тем самым разрушали то, что раньше казалось непробиваемым барьером между чернокожими и возможностью получить гражданство. [28]
28
Я заимствую эту формулировку у Чандры Мэннинг, Troubled Refuge: Struggling for Freedom in the Civil War (New York: Knopf, 2016), 218.
I
Задача после войны состояла в том, чтобы упорядочить и уточнить статус освобожденных людей и заставить южные штаты принять этот новый статус. Республиканцы взялись за эту задачу после капитуляции генерала Роберта Э. Ли. В 1865 году Республиканская партия контролировала обе палаты Конгресса. Салмон Чейз из Огайо, бывший секретарь казначейства в кабинете Линкольна, стал председателем Верховного суда США. Республиканцы были партией национализма, экономического прогресса, личной независимости и, в более предварительном порядке, всеобщих прав. Сразу после войны соперничающих с ними демократов было легко представить как партию измены, отсталости, иерархии и рабства. [29]
29
Уильям Алан Блэр, «Со злым умыслом к некоторым: Предательство и лояльность в эпоху Гражданской войны» (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014), 271–86.
Вашингтон, округ Колумбия, столица страны, все еще имеющая неопределенное отношение к Югу, выступала в качестве центра, соединяющего три части. Вашингтон представлял собой захудалый городишко с каркасными домами, грязными улицами, открытыми пространствами и примерно семьюдесятью пятью тысячами жителей, треть из которых составляли чернокожие. Город представлял собой зарождающийся и все еще несовместимый североамериканский Рим, одновременно республиканский и имперский, одновременно величественный и убогий. Среди грязи и убожества возвышались огромные гранитные, песчаниковые и мраморные громады официальных зданий. Купол Капитолия наконец-то был достроен, но канал, идущий по краю Молла, представлял собой открытую канализацию, в которой, по словам Джона Хэя, воняло «призраками 20 000 утонувших кошек». Из Белого дома через Потомак была видна буколическая сельская местность Маунт-Вернона и Александрии, но в конце войны в центре такого вида оказался скотный двор, забитый скотом, чтобы кормить войска Союза. Рядом с ним находился неловкий обрубок — 153 фута из запланированных 600 футов Вашингтонской улицы.
Монумент, строительство которого было начато семнадцатью годами ранее, но осталось лишь частично построенным после того, как закончились средства. [30]
Многие общественные здания и памятники столицы, включая облаченную в тогу статую Джорджа Вашингтона, изгнанную из ротонды Капитолия в парк за его пределами, были вдохновлены классикой. В изобилии были победоносные генералы, но не было Цезаря. [31]
Авторитет и власть федерального правительства, столь заметные в Вашингтоне, были менее заметны в других местах. Юг весной 1865 года был завоеван, но лишь слегка оккупирован федеральными войсками. Ни северяне, ни южане не знали, как будет выглядеть мир, последовавший за войной и ее кровавой бойней, какую форму примет оккупация Севера и как отреагируют южане, черные и белые. Индейцы, а не белые поселенцы, все еще составляли большинство в большинстве мест к западу от 100-го меридиана. Как сложится там политика США, оставалось неясным.
30
Кейт Мазур, Пример для всей земли: Emancipation and the Struggle over Equality in Washington, D.C. (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2010), 146; Dorothy Kunhardt, Twenty Days: A Narrative in Text and Pictures of the Assassination of Abraham Lincoln and the Twenty Days and Nights That Followed — Nation in Mourning, the Long Trip Home to Springfield, ed. Philip B. Kunhardt (New York: Harper & Row, 1965), 111–17.
31
О классицизме см: Caroline Winterer, The Culture of Classicism: Ancient Greece and Rome in American Intellectual Life, 1780–1910 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2002); Garry Wills, Cincinnatus: George Washington and the Enlightenment (Garden City: Doubleday & Company, 1984), 55, 67–74.
Карл Шурц запечатлел яд, пропитавший американские социальные отношения на завоеванном Юге, в инциденте, произошедшем в отеле Саванны. Шурц был немецким эмигрантом и беженцем после неудачных европейских революций 1848 года. Он поселился в Миссури и стал генералом в армии Союза. Он знал, что значит проиграть революцию, и понимал, что поражение не обязательно меняет умы. В 1865 году он был радикалом, посланным президентом на Юг, чтобы доложить о положении дел там. Его не очень беспокоили молодые южане «образованного или полуобразованного» класса. Они разгуливали на площадях судов, и Шурц подслушивал их разговоры в гостиницах и на улицах. Они были своеобразны и потенциально опасны, но это не сразу обеспокоило Шурца.
Его беспокоили настроения южных женщин, к которым Шурц относился с большим уважением, чем к южным мужчинам. За общим столом в отеле он сидел напротив «дамы в черном, вероятно, в трауре. Она была средних лет, но все еще красива». Шурц сидел рядом с молодым лейтенантом Союза, одетым в форму, и дама казалась взволнованной. Во время трапезы женщина потянулась к блюду с солеными огурцами. Лейтенант с вежливым поклоном протянул ей блюдо. Она отдернула руку, как будто коснулась чего-то отвратительного, ее глаза вспыхнули огнем, и тоном яростного презрения и негодования она сказала: «Так вы думаете, что южанка возьмет блюдо с соленьями из рук, на которые капает кровь ее соотечественников?» Несочетаемость соленых огурцов и страсти позабавила Шурца, но сцена также показалась ему «очень жалкой». Она предвещала «плохое будущее для скорого возрождения общего национального духа», потому что женщины представляли собой «враждебную моральную силу неисчислимого потенциала». [32]
32
В своем первоначальном письме от 31 июля 1865 года Шурц более пренебрежительно отзывался о южных женщинах. Joseph H. Mahaffey, «Carl Schurz’s Letters from the South», Georgia Historical Quarterly 35, no. 3 (1951): 246; Carl Schurz, The Reminiscences of Carl Schurz, ed. Frederic Bancroft and William Archibald Dunning (New York: McClure, 1907), 3: 178–81.
На Севере царила такая же ненависть. Гарриет Бичер-Стоу в конце войны относилась к Югу так же враждебно, как и к рабству в 1850-х годах. В ее художественной литературе южане были не похожи на северян. Стоу ввела в обиход термин «белая шваль» для северной аудитории в своей книге «Ключ к „Хижине дяди Тома“», которую она опубликовала, чтобы продемонстрировать фактическую основу своего бестселлера. Рабство, писала Стоу, породило «бедное белое население, такое же деградирующее и жестокое, какое когда-либо существовало в самых многолюдных районах Европы». Даже когда эти белые нажили достаточно богатства, чтобы владеть рабами, рабы «во всех отношениях превосходили своих хозяев». [33]
33
Эдвард Дж. Блюм, Воссоздание Белой Республики: Race, Religion, and American Nationalism, 1865–1898 (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2005), 98–99; Nancy Isenberg, White Trash: The 400–Year Untold History of Class in America (New York: Viking, 2016), 135–36; Harriet Beecher Stowe, A Key to Uncle Tom’s Cabin; Presenting the Original Facts and Documents Upon which the Story Is Founded. Вместе с подтверждающими заявлениями, подтверждающими истинность произведения (Boston: J. P. Jewett & Co., 1853), 184–85.