Чтение онлайн

Когда Сидни Эндрюс, корреспондент антирабовладельческих газет «Чикаго Трибьюн» и «Бостон Адвертайзер», отправился на юг в 1865 году, он вполне мог путешествовать по пейзажам романа Стоу. Описывая «простого жителя» белой сельской местности Северной Каролины, Эндрюс обнаружил «безразличие в его лице, нерешительность в его шаге и неэффективность во всей его повадке». Его день был «лишен достоинства и умственной или моральной компенсации». Он много болтал и мало работал, любил свой яблочный джек и еще больше любил свой табак. Для Эндрюса «вся экономика жизни кажется радикально неправильной, и нет никакой присущей ей энергии, которая обещала бы реформацию». Как армии, костяк которой составляли такие люди, удалось сдерживать Север в течение четырех лет, Эндрюс не объяснил. Да ему и не нужно было: его предрассудки совпадали с предрассудками его читателей. [34]

Однако знакомство с ними не всегда меняло мнение северян. Несмотря на некоторые проявления агрессии со стороны солдат Союза по отношению к вольноотпущенникам, многие из них стали презирать бывших конфедератов за их постоянное сопротивление, насилие, которое они применяли к вольноотпущенникам, и их нападения на отдельных солдат, агентов Бюро по делам вольноотпущенников и учителей Севера. Подполковник Нельсон Шаурман после службы в Джорджии считал грузин «самыми невежественными, деградировавшими белыми людьми, которых я когда-либо видел… Если бы не военная сила, которой они испытывают здоровый страх, здесь происходили бы сцены жестокости, которые позорят дикарей». Солдаты стремились не обратить бывших конфедератов в свою веру, а поработить их, и военные посты преуспели в этом. [35]

После войны журналисты, путешественники и солдаты провели своего рода политическую рекогносцировку Юга. Джон Таунсенд Троубридж, популярный автор, путешествовавший по южным полям сражений, туманным дождливым утром сидел на железнодорожных верфях Атланты и описывал разгромленные остатки того, что когда-то было городом, вырисовывающиеся в тумане. Среди руин были разбросаны приземистые деревянные здания, возведенные в качестве временной замены. Люди генерала Уильяма Текумсеха Шермана — «неизбежные янки», как назвала их великая южанка Мэри Чеснат, — оставили «валки погнутого железнодорожного железа у колеи». Здесь были «груды кирпича; небольшая гора старых костей с полей сражений, грязных и мокрых от моросящего дождя… грязь и мусор повсюду». [36]

Весной 1865 года юго-западная Джорджия была одним из тех южных уголков, которые показались северным путешественникам нетронутыми войной. Земля была зеленой и щедрой. Чернокожие пахали землю, сажали хлопок и до прихода войск Союза, которые появились только после Аппоматтокса, страдали под плетьми, как будто рабство все еще жило, а старый Юг просто дремал, а не умер. Клара Бартон, много сделавшая для облегчения страданий солдат Севера во время войны и позже основавшая Красный Крест, видела этот регион иначе. Она считала его «не вратами ада, а самим адом». Около тринадцати тысяч солдат Союза были похоронены здесь в братских могилах в тюремном лагере конфедератов Андерсонвилль. [37]

Во время войны на юго-западе Джорджии появились солдаты Союза, но они пришли в плен. Большинство из них умерло, и именно их кости принесли Кларе Бартон. Для многих американских семей война не была полностью завершена в Аппоматтоксе, потому что их отцы, сыновья и мужья просто исчезли. Умершие в Андерсонвилле были среди половины погибших в Союзе, которые были похоронены неопознанными или остались непогребенными на полях сражений, превратив Юг в «один огромный угольный дом». [38]

По последним оценкам, в Гражданской войне погибло от 650 000 до 850 000 человек, но разумной цифрой является примерно 752 000. Примерно 13 процентов мужчин военного возраста из рабовладельческих штатов погибли во время войны, что в два раза больше (6,1%а), чем среди мужчин, родившихся в свободных штатах или на территориях. Еще больше было нетрудоспособных. В Миссисипи 20 процентов доходов штата в 1866 году ушло на протезы для ветеранов. [39]

В армии Союза имелись записи о захоронении примерно одной трети погибших. Огромные усилия победителей и побежденных по опознанию и погребению своих погибших отражали глубокие разногласия, оставленные войной, и то, как трудно будет создать единое гражданство. Мертвые провоцировали живых, чтобы сохранить старую вражду. Белые южане часто отказывались говорить о том, что им известно о местонахождении погибших в рядах Союза, а союзные партии по перезахоронению часто отказывались хоронить останки конфедератов. Бартон помог найти более двадцати тысяч погибших союзников и начал систематическую работу по их перезахоронению на национальных кладбищах. Однако предложение включить в состав национального кладбища в Мариетте, штат Джорджия, останки конфедератов привело в ужас местных женщин, которые протестовали против «беспорядочного смешения» останков конфедератов с «останками их врагов». Юг начал свои собственные частные усилия по перезахоронению своих многочисленных мертвых. [40]

Свободные люди оказались самыми полезными в поисках могил солдат Союза. В Чарльстоне, Южная Каролина, они ухаживали за могилами двухсот пленных, умерших там. 1 мая 1865 года под охраной бригады солдат Союза они почтили память погибших, что, вероятно, стало первым в стране Днем украшения. Союз и мертвые конфедераты — безымянные в грудах костей, с горечью и нежностью вспоминаемые живыми — все еще порождали ненависть и обиды, которые не собирались быстро таять с наступлением мира. [41]

Весной 1865 года Конгресс был на каникулах, когда Конфедерация распалась после капитуляции Ли, убийства Линкольна, постепенной капитуляции других южных армий и пленения 10 мая Джефферсона Дэвиса. Определять судьбу Юга предстояло новому президенту, его кабинету, армии и южанам, как черным, так и белым.

Перед отъездом Конгресс принял Тринадцатую поправку, отменяющую рабство, но потребовался декабрь, чтобы достаточное количество штатов ратифицировало ее, и только после этого рабство было юридически ликвидировано в лояльных пограничных штатах Кентукки и Делавэр. Эмансипация по-прежнему оставалась в процессе. Прокламация об эмансипации, бегство рабов и продвижение армий Союза во время войны принесли свободу, но также принесли голод, страдания и смерть многим из тех, кто эту свободу обрел. Федеральное правительство призывало трудоспособных чернокожих мужчин в качестве рабочих и солдат, но часто отправляло их семьи в контрабандные лагеря или вовсе пренебрегало ими. Они умирали десятками тысяч. Свобода, которая сводилась не более чем к возможности продавать свой труд за ту цену, которую готов был заплатить покупатель, была более стесненной, чем представляли себе рабы. [42]

Весной и летом 1865 года многие южане не желали предоставлять даже такую ограниченную свободу. В значительной части внутренних районов Юга только прибытие солдат фактически положило конец рабству. Возвращающиеся повстанцы, нарушая закон, выселяли жен и семьи чернокожих солдат из их домов. [43]

Даже после прибытия войск Карл Шурц писал, что южане по-прежнему считали, что освобожденные не будут работать без принуждения и что «черные в целом принадлежат белым в целом». Пока эти убеждения сохранялись, эмансипация привела бы к «системам, промежуточным между рабством, как оно существовало на юге, и свободным трудом, как он существует на севере, но более близким к первому, чем ко второму». Север выполнил только «негативную часть» эмансипации, покончив с системой рабства; оставалось выполнить трудную часть — создать систему свободного труда. [44]

Весной и летом 1865 года Мэри Чеснат вела хронику превращения Южной Каролины, сердца Конфедерации, в бурлящую смесь слухов, обид, самообвинений, обвинений, ярости и жалости к себе. Элита Старого Юга оказалась столь же непокорной в поражении, как и в дни славы своего восстания. Они поставили практически все на карту, пытаясь создать рабовладельческое государство, «посвященное, — как выразилась историк Стефани Маккарри, — утверждению, что все люди не созданы равными», и проиграли эту авантюру. Армия Шермана грабила и сжигала все вокруг, чтобы показать всю чудовищность катастрофы, которую они породили. Их рабы покинули их и приветствовали янки. Перед лицом всего этого друзья Чесната считали янки варварами, а своих собственных рабов — жалкими и заблуждающимися. Старая элита Юга считала себя жертвой. [45]

То, что виктимизация, которой они больше всего боялись, не состоялась, ничуть не уменьшило их чувство преследования. Прежде всего, белые боялись мести со стороны своих собственных бывших рабов. Белые южане всегда колебались между утверждением, что с их рабами обращались доброжелательно и считали их частью семьи рабовладельца, и страхом перед кипящим коллективным гневом чернокожих и индивидуальными обидами, которые нужно было сдерживать силой, чтобы они не вылились в месть и возмездие. С освобождением все их скрытые страхи перед насилием возмездия против системы, поддерживаемой плетьми и оружием, стали преследовать их. Южане провозглашали, что эмансипация приведет ко «всем ужасам Сен-Доминго» и Гаитянской революции. Но, как сообщал Шурц в 1865 году и признавали сами рабовладельцы, «переход южного негра из рабства в свободу не был омрачен никакими кровавыми делами, и опасения [по поводу насилия со стороны афроамериканцев]… оказались совершенно беспочвенными». Насилие на Юге было, но, как правило, от рук белых разбойников, кустарей и непримиримых конфедератов. Чернокожие были жертвами, а не преступниками. Их коллективная сдержанность была поразительной. Чеснат слышала о страхах Санто-Доминго, но в повседневном общении, свидетелем которого она стала, «обе стороны, белая и черная, прекрасно разговаривали». Характерно, что за красивыми разговорами она уловила нечто большее: когда бывшие рабы «увидят возможность улучшить свое положение, они пойдут дальше». [46]