Чтение онлайн

Весной 1865 года столкновение армий прекратилось, и Север и Юг ждали, что предпримет президент Джонсон. «Мы сидим и ждем, пока пьяный портной, правящий США, не издаст прокламацию и не определит наше аномальное положение», — писала Чеснат в своем дневнике. Фредерик Дуглас чувствовал опасность. Беглый раб, он стал одним из ведущих аболиционистов и самым известным чернокожим в Америке. Он предупреждал, что враждебность южан к чернокожим, наоборот, усилилась, поскольку афроамериканские солдаты помогли разгромить восстание. Он предостерегал северян не доверять Югу, а подождать и посмотреть, «в какой новой шкуре эта старая змея появится на свет». [47]

Теоретически победоносная армия Союза удерживала контроль, но этот контроль зависел от двух вещей. Первая — это физическая оккупация Юга. Второй — юридическое право армии управлять Югом на основании военных полномочий, что, в свою очередь, зависело от решения вопроса о продолжении войны после поражения южных армий. [48]

Когда Ли капитулировал, на Юге почти не было армии, а рабство было уничтожено лишь частично. Почти 75% порабощенных оставались в рабстве. Отмена рабства началась силой, и только сила могла полностью покончить с ним. В апреле армия Союза удерживала около восьмидесяти городов и поселков, но в других местах армии либо проходили, оставляя после себя разрушения, либо вообще не появлялись. Захват Юга означал контроль над территорией размером с Западную Европу — примерно восемьсот графств, расположенных на площади 750 000 квадратных миль, где проживало девять миллионов человек. К сентябрю армия насчитывала 324 гарнизона и не менее 630 аванпостов того или иного рода, но реальное число их могло быть гораздо больше, поскольку отчетность была несистематичной. Но ни у высшего командования, ни у офицеров и солдат не было особого желания долго оккупировать Юг. Выиграв войну, солдаты в добровольческих частях — подавляющая часть армии — были готовы к увольнению, а большинство офицеров не желали участвовать в оккупации. [49]

Даже когда армия расширялась по всему Югу, ее численность уменьшалась. И Север, и Юг использовали риторику о доме — возможно, главный символ эпохи — для оправдания Гражданской войны, а после окончания боевых действий солдаты Союза жаждали вернуться домой. Что еще более важно, страна не могла позволить себе содержать миллионную армию. Непродолжительная финансовая паника в марте 1865 года заставила правительство тайно вмешаться и покупать собственные облигации для поддержания цен. Проблема была парадоксальной. С уверенностью в победе Союза цена на золото упала, а поскольку правительство зависело от продажи облигаций, проценты по которым выплачивались золотом, доходность облигаций упала, и рынок для них сократился. Казалось, что правительство не сможет выполнить свои обязательства. Кризис убедил чиновников в необходимости быстро сократить расходы и выплатить долг. Север демобилизовался как раз в тот момент, когда армейские офицеры осознали, какие требования предъявит к армии оккупация Юга. [50]

Занавесом для армии Союза, победившей в Гражданской войне, стал Большой смотр 23 и 24 мая в Вашингтоне, где в течение двух дней армии генерала Джорджа Мида и генерала Шермана проходили парадом по городу. Грант, который в качестве главнокомандующего командовал обеими армиями, сомневался, что «когда-либо удавалось собрать вместе равное количество людей любой нации, взять их как мужчин, так и офицеров…» Это был праздник демократии в армии. По словам газеты Philadelphia North American, только демократия могла доверять такой массе вооруженных людей в столице. «Разве это не великая дань свободному правительству, которую когда-либо платили?» И это было признаком ограниченности этой демократии: черные полки, которые так долго и так хорошо сражались, были исключены. [51]

Поскольку полки расформировывались, а самые долгоживущие увольнялись первыми, Грант передал пятьдесят тысяч оставшихся солдат под командование Филипа Шеридана и перебросил их к мексиканской границе, которая, как и все американские границы, оставалась пористой, и индейцы, теханос, нуэво мексиканос, сонорцы и калифорнийцы двигались в обоих направлениях. Шеридан начал Гражданскую войну в чине лейтенанта и стал одним из самых доверенных генералов Гранта. Линкольн описывал Шеридана ростом в пять футов и пять дюймов как «смуглого, коренастого малого, с длинным телом, короткими ногами, недостаточной шеей, чтобы его подвесить, и такими длинными руками, что если у него чешутся лодыжки, он может почесать их, не опускаясь». Отправка Шеридана свидетельствовала о серьезности американских опасений по поводу границы. [52]

Грант, как и многие республиканцы, считал мексиканских либералов под руководством Бенито Хуареса мексиканским эквивалентом республиканцев и предполагал выступить на стороне революционеров Хуареса против императора Максимилиана, установленного французами в 1864 году и поддерживаемого Конфедерацией. В планируемой интервенции должны были участвовать непропорционально много чернокожих солдат, поскольку чернокожие полки, сформированные позже, должны были быть позже демобилизованы. Переброска такого количества солдат в Техас вызвала осенью жалобы на недостаток войск в остальных частях старой Конфедерации. Число солдат Союза в Конфедерации сократилось с примерно 1 миллиона в апреле до 125 000 к ноябрю и 90 000 к концу января 1866 года. Те, кто остался, часто передвигались пешком, поскольку армия начала продавать лошадей, и к октябрю кавалерия в Миссисипи сократилась до менее чем 100 человек. Вдали от железных дорог пехота не могла преследовать конных ночных всадников, которые терроризировали вольноотпущенников. [53]

Хэмлин Гарланд впоследствии запечатлел и радость, и меланхолию возвращения солдат Союза домой в своей книге «Сын средней границы». Он писал о «солдате с мушкетом на спине, устало поднимающемся на невысокий холм к северу от ворот». Это был его отец, Дик Гарланд, вернувшийся из похода с Грантом и Шерманом. Но именно его «пустой коттедж» был в центре событий. Семья Гарландов случайно оказалась в доме соседей. Они увидели, что он приближается, и поспешили догнать его, но обнаружили, что он «печально созерцает свой безмолвный дом». Его жена, подойдя к нему, обнаружила, что ее муж «такой худой, с впалыми глазами, так изменился», что ей пришлось спросить, чтобы убедиться, что перед ней действительно Ричард Гарланд. Его дочь знала его. Его маленькие сыновья — нет. Спустя десятилетия Хэмлин Гарланд вспоминал грустный упрек в его голосе. «Неужели ты не придешь навестить своего бедного старого отца, когда он придет с войны?» Война оставила в Дике Гарланде беспокойство. Он никогда не объяснял свою грусть при виде родного дома, но ни один дом уже никогда не будет достаточным. После этого жизнь Гарландов превратилась в непрерывный водоворот. [54]

Такая неугомонность была частью наследия войны. Ветераны были «тронуты огнем», как знаменито выразился бы Оливер Уэнделл Холмс двадцать лет спустя. Испытание изменило их. Но в то время как Гражданская война одной рукой в изобилии дарила смерть, другой она открывала перед молодыми людьми новые возможности. Мужчины в возрасте двадцати и тридцати лет быстро поднимались на высокие посты в армии и правительстве. Послевоенный мир избавил большинство из них от опасности, но и ограничил их возможности. Армия сократилась, и солдаты вернулись к более спокойной жизни, но без обещаний быстрого продвижения и власти. Генри Адамс, правнук и внук президентов и секретарь своего отца, посла военного времени в Великобритании, остро ощущал это, и он передал чувство перемещения в своем знаменитом «Образовании». «Все его американские друзья и современники, которые были еще живы, — вспоминал он, — выглядели необычайно обыденно без униформы и спешили жениться и удалиться на задворки и в пригороды, пока не найдут работу». Джон Хэй, уроженец Среднего Запада и секретарь Линкольна, «годами хоронил себя во второсортных легациях». Чарльз Фрэнсис Адамс-младший, брат Генри, «скитался, имея звание бригадира, пытаясь найти работу». [55]

Весной после войны растерянность и дезориентация молодых людей, участвовавших в войне и занимавших государственные посты, отражали ситуацию в самом правительстве. Президент Эндрю Джонсон был большой аномалией послевоенных Соединенных Штатов. Уроженец Теннесси и джексонианский демократ на протяжении большей части своей карьеры, он был не только одним из немногих южан у власти, но и самым могущественным человеком в стране. Линкольн назначил его вице-президентом в своем союзном билете 1864 года. Джонсон родился в бедности и в молодости работал портным, но до войны он преуспевал и владел рабами. Он никогда не забывал о своем происхождении и, несмотря на политический успех, не мог представить себя кем-то другим, кроме аутсайдера. Он часто был своим злейшим врагом. На второй инаугурации Линкольна он не оказал себе никакой услуги. Уже будучи больным, он провел предыдущую ночь, напиваясь с Джоном Форни, редактором, секретарем Сената и одним из самых коррумпированных политических фиксеров коррумпированной эпохи. Утром он снова начал пить, и болезнь и алкоголь породили бессвязную, оскорбительную инаугурационную речь, которую спасло только то, что она была практически неслышна для большей части аудитории. Он так и не пережил этого. По выражению Чесната, он был пьяным портным. [56]

Тем не менее, после убийства Линкольна он воспользовался общественным сочувствием, которое хлынуло на него, и на короткий период получил относительную свободу действий. В риторике Джонсон поначалу дышал огнем. «Измена, — заявил он, — должна стать одиозной, а предатели должны быть наказаны и обнищать. Их большие плантации должны быть конфискованы и разделены на мелкие фермы…».

Новый президент был нетерпим к удивительному предположению губернаторов и законодательных органов Конфедерации о том, что их власть не испарилась с поражением и что они продолжат занимать свои посты. Несмотря на свои последующие действия, он в основном поддерживал военную оккупацию в 1865 году и отстаивал расширение военных полномочий. Война не была закончена до тех пор, пока не прекратилось сопротивление южан, не воцарился мир и старые штаты Конфедерации не были вновь приняты в Конгресс. [57]

Однако вскоре Джонсон смягчился. В политическом плане он сблизился с государственным секретарем Уильямом Сьюардом. Сьюард, раненный дома другим убийцей в ту ночь, когда Бут убил Линкольна, стал ведущим республиканцем, выступавшим за снисходительное отношение к Югу. Он беспокоился о росте могущественного центрального государства. Когда граф де Гаспарин, французский писатель и реформатор, раскритиковал правительство за то, что оно не сразу предоставило чернокожим избирательное право, Сьюард ответил, сделав акцент на ограничении федеральной власти. Он утверждал, что, кроме отказа в амнистии лидерам и сторонникам восстания и сохранения «военного контроля до реорганизации гражданской власти», федеральное правительство ничего не может сделать. Прибегнуть к принуждению было бы «политикой централизации, консолидации и империализма… противной духу индивидуальной свободы» и «неизвестной привычкам американского народа». Это было необычное заявление для страны, которая только что прибегла к четырем годам принуждения для восстановления Союза, централизовала и консолидировала федеральную власть, покончила с рабством и тем самым лишила южан собственности, а также проводила западную политику — включая будущую покупку Сьюардом Аляски — которая носила откровенно имперский характер. Позицию Сьюарда приняли многие южане, особенно те, кто изначально выступал против отделения. [58]