Чтение онлайн

— Вот, смотри, — сказал отец настоятель, срезая с одного из деревьев веточку толщиной с мизинец. — Это ты, Пьетро, — указал он на веточку. — Ты теперь так же отрезан от своего дома, от своего родства, крестьянства, и теперь хочешь быть привитым к другому дереву — к Церкви, вот к этому, скажем, дереву.

Аббат подвёл Пьетро к большому дереву с толстым стволом. Таких деревьев Пьетро никогда ещё не видел и не знал, как они называются. Ветви его были усыпаны различными плодами: одни краснели какими-то ягодами, другие ломились под тяжестью груш, яблок и других, незнакомых Пьетро, плодов.

Отец настоятель тем временем внимательно оглядел «церковное» дерево, срезал одну из веточек, а потом приставил к свежему срезу «веточку Пьетро» и обмотал плотной тряпицей. Он достал откуда-то склянку с белой, мутной жидкостью и полил ею перевязку.

— Теперь веточка привита.

— И какой принесёт она плод? — растерянно спросил Пьетро.

— Я привил твою ветвь к доброму дереву, — ответил настоятель. — И ветвь твоя добрая — она принесёт гранатовые яблоки, красные, как кровь Спасителя.

Пьетро упал на колени и вновь схватил грубую, как у крестьянина, руку аббата. Он припал к ней щекой и заплакал от благодарности.

— Будет, будет, — поднял его тот. — Только помни, Пьетро, что к дереву этому не только Бог руку приложил. И хотя корень хорош, но есть ветви, что приносят плоды негодные. Их Садовник отрезает, но не ранее, чем убедится в том, что они безнадёжны. Понимаешь ли ты значение этой притчи, мой сын?

— Понимаю, падре, — кивнул Пьетро.

— Тогда скажи мне, как ты её понимаешь? — настаивал святой отец.

Пьетро задумался на минуту.

— Когда я подходил к аббатству, — начал Пьетро, — то встретил молодую крестьянку, которая сказала мне, что монахи платят ей овощами за её блуд. Они, наверное, на той ветви, что даёт кислый плод.

— Ты хорошо это заметил, сын мой, — медленно произнёс отец настоятель, внимательно глядя на Пьетро. — Плохо лишь то, что если срезать все плохие ветви, то Церковь останется голая.

Пьетро посмотрел на него в испуге.

— Но милостив Господь, — добавил настоятель, срывая с дерева большой, светящийся наливной желтизной плод, напоминающий яблоко. — Долготерпелив и милостив Бог. Попробуй от этого плода, — аббат протянул его Пьетро. — Сей не запретный плод, это — сидония облонга, что по вкусу напоминает яблоко, но обладает многими целительными свойствами. Плод подкрепит твои силы — ты проделал большой путь.

Пьетро с благодарностью принял плод, поднёс его ко рту и откусил небольшой кусочек. Плод был такой сладкий, сочный и ароматный, что Пьетро в растерянности обомлел, даже испугался этого неожиданного наслаждения. Отец настоятель заметил это и сказал:

— Плод потому такой вкусный, что мы находимся на церковном кладбище. Каждое из этих дерев питается разлагающимися телами наших братьев-монахов, почивших в монастыре. Но ты не смущайся, сын мой, — добавил он, заметив, что Пьетро перестал жевать. — Нужно уметь принимать неизбежное, и вкушать от этого сладость, и благодарить Господа, без воли Которого ничего не делается. Ешь.

— Да, падре, — промолвил Пьетро, и снова откусил от плода, думая о том, что плод этот напоминал по вкусу морковку, которой угощала его крестьянская девочка.

Вечером отец-ключник принёс Пьетро грубый балахон с капюшоном, а отец настоятель под пение братии собственноручно задвинул засов массивной двери маленькой кельи, в которой Пьетро предстояло провести, распростёртому на каменном полу в молитве, три дня и три ночи — в память о трёх днях и трёх ночах, проведённых Спасителем во гробу. И когда Пьетро выйдет из кельи на третий день, он воспрянет к новой жизни в чине послушника — чине, по небесной иерархии уступающем только ангельскому чину монаха и почти божественному чину священства. Ведь даже брат Франциск из Ассизи, как утверждают, говорил, что если бы ему встретились по дороге ангел и священник, то он бы припал вначале к ногам священника, а потом уже склонился перед ангелом. Впрочем, Пьетро не гонялся за чинами — он искал Бога и братства, себе подобных. Особенно Пьетро благодарил Бога за отца настоятеля. Однако пройдут годы, прежде чем Пьетро осознает и поймёт, каким редким исключением из общих правил являлся этот церковник — его первый и последний в жизни Настоятель.

На три дня и три ночи Пьетро окунулся в непрерывную молитву. Он вряд ли мог сказать, когда спал, а когда бодрствовал. Видел и сны, и видения, которые представали перед ним. Маленькая веточка начинала приживаться на громадном дереве, и Пьетро начинал чувствовать, как новые воды, новые соки, новые духовные силы, пульсируя, наполняют его душу.

Ярая смерть не щадит человека:

Разве навеки мы строим дома?

Разве навеки ставим печати?

Разве навеки делятся братья?

Разве навеки ненависть в людях?

Разве навеки река несёт полные воды?

Стрекозой навсегда ль обернётся личинка?

Неизвестный автор,

эпоха царя Хаммурапи

(1792–1750 до Р. Х.)

2007, 25 сентября, Рим

Посередине ночи Анна проснулась от того, что ей стало холодно: кондиционер сильно остудил комнату. Выключив его, Анна перебралась под одеяло и свернулась в клубочек с намерением согреться. Но прежде чем её одолел сон, она услышала громкий стук — очевидно, в дверь её номера.

«Полиция!» — было первое, что пришло ей в голову.

Она спрыгнула с кровати и схватила лежащую на прикроватной тумбочке флеш-карту, где хранилась вся информация по делу профессора Фера. На флешке была кнопка самоуничтожения информации, которую Анна нащупала, но ещё не нажимала. Сердце её колотилось в груди. Она поспешила в гостиную и взглянула на экран видеомонитора. Моментально её страх сменился удивлением, и на лице просияла улыбка. Она отбросила в сторону флешку и поспешила открыть дверь.

Как только дверь распахнулась, запахи алкоголя и дорогого одеколона ворвались в комнату. Вслед за ними в номер вошёл, почти ввалился Толян.

— Не бойся, Анна, — уверил он её пьяным, но твёрдым голосом. — Никаких сцен ревности, насилия и убийств не планирую. Просто выдалось несколько свободных часиков, и я решил слетать в Рим, повидать тебя.

Он поизносился, полысел, немного обрюзг, но для неё оставался всё тем же милым увальнем Толяном, каким она впервые увидела его у себя дома много лет назад. Она обняла его и поцеловала.

— Я очень рада тебя видеть! Значит, залетел на часок-другой? — спросила она, закрыв дверь и провожая его вглубь гостиной.

— Утром улетаю в Копенгаген, — устало сказал Толян, устраиваясь на диване. — Что за жизнь такая — последний раб не пахал так, как пашут сегодня олигархи!

— Что это у тебя в коробке? — поинтересовалась Анна, кивая на круглую, напоминающую шляпную, картонную коробку, которую Толян поставил у своих ног.

— А как ты думаешь? — улыбнулся он.

Конечно же, она знала. Он всегда дарил ей цветы, потому что ничего иного она от него не принимала.