Чтение онлайн

— Успокойся, успокойся, — Анна продолжала его гладить и прижалась к нему плотнее.

— Мой прадед — он где-то там, может быть, даже на этой фотографии, — сказал Толян, потянулся к бутылке, но, увидев, что она пуста, отшвырнул её в сторону. — А я, в жилах которого три четверти русской крови и только одна четверть еврейской, космополит от утробы матери, только лишний раз подтвердил устоявшееся общественное мнение, что евреи правят всеми деньгами… А ты знаешь, Анна, после того, как я познакомился с делом моего прадеда, я вот всем назло хочу быть евреем.

— Может быть, ты ещё и обрезание сделаешь?

— Я никогда не думал об этом. Если бы мне это хоть как-то помогло, то вот сейчас бы сделал. Ты бы меня и обрезала.

— Ну какой же из меня раввин? — рассмеялась Анна. — Я ведь вроде из христиан, гой, как мы там ещё называемся? К тому же я — женщина.

Она посмотрела на часы.

— Пойдём лучше я тебя помою и уложу в постель. Ты устал, родной мой. Тебе надо непременно отдохнуть.

Она помогла ему подняться с дивана. Толян с трудом стоял на ногах…

— Я совсем забыл тебе сказать о том, что больше всего задевает меня во всей этой истории с прадедом, — сказал он, пока Анна раздевала его. Он смотрел на парящий в воздухе купол собора Святого Петра. — Все эти мясники, мучившие и убивавшие людей, они все по окончании войны благополучно скрылись вместе с так называемыми «поездами милосердия», которые Ватикан рассылал во все концы Европы. Эти поезда, пользующиеся дипломатической неприкосновенностью, очистили Европу от её сокровищ, золота, ювелирных изделий, шедевров искусства, которые с тех пор числятся пропавшими. На этих же поездах Ватикан вывозил и своих приспешников, комиссаров гитлеровской армии. А потом с ватиканскими дипломатическими паспортами эти люди спокойно разъехались по всему миру, в том числе переехали в Южную Америку, часть которой они заранее уже выкупили. На пенсию ушли с большим почётом — с яхтами, виллами и большим политическим влиянием. До них страшный — и никакой — суд так и не дошёл!

Анна разделась сама и вместе с Толяном вошла под душ.

— Ты знаешь, — с благодарностью признался Толян, когда она тёрла ему спину, — Антонина никогда мне так не служила — даже когда я ещё был здоров. Какой же я дурак, Анна! Прости хоть ты меня!

Она вытерла его насухо, переодела в пижаму и проводила в спальную комнату.

— Анна! — он схватил её руку, когда она собралась гасить свет. — Ты знаешь, мне кажется, я скоро умру.

Анна вздрогнула.

— Ты умрёшь от усталости гораздо скорее, чем думаешь, — она попыталась пошутить, но у неё плохо получилось.

— Нет, слушай… Не выключай пока свет… Я остановился в отеле, ну, с таким странным именем… как там… «Минотавра», ну, да не важно. А, «Минерва»!

Анна снова почему-то вздрогнула.

— Так вот, я куда-то сунул телефон и не мог его найти. Я тогда позвонил сам себе со второго сотового. В общем, телефон нашёл.

— И что же? — поинтересовалась Анна тихо.

— Я поднял трубку, — сказал он. — И… стал говорить сам с собой. Звук в трубке приходил на секунду позже того, как я говорил, и потому мне казалось, что со мной разговаривает какой-то другой «я», которому должно дать отчёт, почему я такое жалкое ничтожество…

Он разрыдался крупными слезами.

— Я ведь действительно — ничтожество, — говорил он, глотая слёзы. — Зачем живу? Что со мной будет, когда умру? Что, я тебя спрашиваю?

Анна обняла его, поцеловала и легла рядом с ним. Чем ещё могла она утешить его?

Как мне нравится нравиться, и я готов на всё, чтобы понравиться!

Чарльз Лэм. Письмо к миссис Вордсворт, 18 февраля 1818 года

2007, 26 сентября, Рим

— В Риме вряд ли удастся найти хотя бы одно здание, которое можно было бы классифицировать как строго готическое или строго барокко, — увлечённо рассказывал Адриан, когда они уже обошли около десятка построек, относящихся к различным эпохам.

Анна не хотела сегодня встречаться с ним — она так устала после бессонной ночи. Кроме того, после откровенного разговора с Винченцо в ней произошла перемена — ей казалось, будто закончилась короткая и большей частью выдуманная ею римская весна в сентябре. Хорошо, что Адриан этого не замечал — он, как обычно, был поглощён своими рассказами о Риме.

— Здесь всё в движении, всё в транзитных формах — всё вроде бы постоянно изменяется, но ничто никогда не обретает законченного, одного стиля. Чтобы увидеть, скажем, настоящий, не разбавленный готический стиль, надо ехать во Францию… Ты меня слушаешь, Анна? — вдруг спросил он, повернувшись к ней.

— Да, да, — с усилием улыбнулась она, — надо ехать во Францию.

Адриан внимательно посмотрел на неё.

— У тебя всё в порядке?

— Да, конечно, — но голос её звучал не слишком убедительно.

— Хорошо, — кивнул Адриан. — Если захочешь поговорить об этом, то я тебя выслушаю.

— О чём — об этом? — не поняла Анна.

— О Винченцо, конечно же, — отозвался он, поправляя воротничок своей кремовой рубашки.

Анна тихо вспыхнула и тут же погасла, не проронив ни слова.

— Ты, наверное, узнала, что он гей? — предположил Адриан.

Анна вздрогнула, вскинула на него глаза: «Откуда ему это известно?»

— Я это сразу же понял, — ответил Адриан на колкий вопрос её глаз. — И если бы ты была чуть ближе знакома с тем окружением, в котором Винченцо рос, то ты бы тоже это увидела.

Анна поняла, что на самом деле он хотел сказать другое: «Если бы ты не была так ослеплена своей любовью к Винченцо, то ты бы тоже это заметила». Какое-то время они шли молча, привлекая к себе любопытные взгляды стариков и старушек, сидящих на скамейках и греющихся на солнышке.

Её открытие, казалось, ничуть не испортило настроение Адриана — скорее наоборот. У неё неожиданно промелькнула догадка: он потому так спокойно и отнёсся к Винченцо при встрече, что знал, чувствовал, чем всё это закончится. И теперь торжествовал. Рассеянный профессор оказался более проницателен, чем собранная, наблюдательная Анна! О, слепящая сила любви!

Они свернули на Виа дель Лунгара, на которой было немало зданий, носящих на себе безошибочную печать Ренессанса — предмет их сегодняшних занятий. Но Адриан миновал их молча. Неожиданно он остановился и указал на жёлтый двухэтажный особняк с плоскими символическими колоннами, пропущенными между окон.

— Это симпатичное здание — знаменитая вилла Фарнезина, — сказал он. — Она была завершена в 1509 году знаменитым архитектором Бальдассаре Перуцци для Агостино Киджи, банкира из Сиенны. Над её внутренним интерьером трудились Перуцци, Рафаэль и многие другие признанные гении эпохи.