Чтение онлайн

Толян не разделял спортивного интереса жены к транжирству. Его наводили на сон разговоры Антонины о модных замках в Шотландии, виллах на Адриатике, которые другие дарят любимым в подарок на день рождения. Всё, чем жила Антонина, казалось ему скучным и пошлым. Стена отчуждённости между супругами росла год от года вместе с их капиталом. Он купил-таки ей виллу на Адриатике на день её рождения, и они на своём собственном самолёте полетели туда на выходные. Когда, в первый и последний раз, Толян сидел на террасе своей виллы, обозревая бескрайнюю лазурь тёплого моря и слушая болтовню Антонины о последней моде и о почти невидимом купальнике баснословной стоимости, он думал о том, о чём часто думал в последнее время. Развестись с Антониной он не мог, потому что большая часть бизнеса была записана на её имя, но и жить так далее у него не было сил.

Следующим утром, сославшись на неотложные дела, он улетел в Москву. Антонина вовсе не возражала — она уже успела познакомиться с местными «новыми русскими», а некоторых знала ещё по Москве. Таким образом, у неё было общество — и это было всё, в чём она нуждалась. Толяну иногда казалось, что она существовала только до тех пор, пока была отражена в чьих-то глазах, пока кто-то смотрел на неё, видел её. А если бы все разом отвернулись, то исчезла бы и она. Таким же образом дух древних египтян — ка — жил в изображении, покуда кто-то это изображение созерцал.

Толян поехал тогда прямо к Анне домой, не зная, примет она его или нет. Они провели выходные в маленькой московской квартире — и были счастливы, как никогда ещё в своей жизни счастливы не были. Это было шесть лет назад…

Анна плеснула в кофе одну ложку виски и приблизилась к Толяну.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала она, разглядывая его измождённое лицо, пока он пил свой кофе.

— Нужно, — согласился он. — Но давай лучше поговорим о тебе. Я-то уж думал, что Ассоль нашла наконец своего Грея.

Анна улыбнулась. С детских лет она помнила сон, который почти нисколько не потускнел в её памяти. В этом сне она была на какой-то маленькой, унылой лодке, с маленькими, унылыми людьми. И лодка эта плыла, как Анна была почему-то уверена, туда, куда никто не хотел плыть. И вдруг из тумана навстречу им выплыла прекрасная яхта, и Анне сразу стало ясно, что эта яхта была послана за ней, чтобы спасти её от несчастий. Анна рассказала когда-то об этом сне Толяну, и он с тех пор в шутку называл её Ассолью, намекая на «Алые паруса» Александра Грина.

Она не помнила, как выглядел капитан той загадочной яхты, посланной ей на выручку. Помнила только, что в его присутствии она чувствовала себя счастливой. С ним она должна была уплыть от всех своих горестей и напастей.

— Неужели всё действительно так… безнадёжно? — поинтересовался Толян, видя, что глаза Анны покраснели. — Я видел его фотографии — выглядит вполне по-мужски.

«Ты тоже выглядишь вполне по-мужски», — хотела сказать Анна, но вовремя сдержалась.

— А я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — сказал он.

Анна улыбнулась. Значит, он услышал её. С детских лет они играли в эту игру, единственным условием которой была честность. Они были очень близки, эти два человека, и оба не понимали, почему в их жизни всё произошло так, как произошло, а не иначе.

— Я уже думаю о другом. Как поживает Тоня? Как дочка?

— Прекрасно, — буркнул Толян. — Отдыхают на Мальдивах. И всё-таки, я что-то не совсем понимаю насчёт этого, как его там, Винченцо… Неужели всё так плохо?

— Ну почему же плохо? Просто он… другой. Да и вообще — он мне не ровня. Он — аристократ до мозга костей, а я — крестьянка. И, ко всему прочему, он скоро станет священником.

— Кстати, о священниках и «голубой» крови, — вспомнил что-то Толян. — Я тут недавно получил-таки сведения о смерти моего прадеда.

Анна подняла голову.

— Неужели? — удивилась она.

Она была рада сменить тему разговора. С детских лет ей нравилось слушать семейные истории Толяна, вращающиеся обычно вокруг удивительной жизни его прадеда. Толян говорил Ане, смеясь, что его дед тоже был хакером, потому что на иврите «хакер» означает «мебельщик», или «мебельных дел мастер». Родившись в семье бедняка-сапожника, проводящего больше времени в изучении Торы, чем в делах семьи, прадед Толяна сам, своим тяжёлым трудом, скопил капитал. Со временем выстроил мебельную фабрику на окраине Загреба.

Анна знала, что когда к власти пришли фашисты, он был арестован в одну ночь со всеми евреями Загреба. Его жене, однако, удалось той ночью спрятаться в их огромном доме вместе с пятнадцатилетней дочкой Ерцой, которой суждено было стать бабушкой Толяна. В ту ночь закончилась их комфортабельная жизнь буржуа первого разряда и началась жизнь, полная лишений и скитаний.

Им надо было бежать, и бежать можно было только на восток. Они перебрались сначала в Белоруссию, к дальним родственникам, а потом в Россию. Устроились в небольшом шахтёрском посёлке-городке и жили тем, что обстирывали шахтёров. В свои тридцать семь лет прабабушка Толяна была совершенно истощена, подхватила туберкулёз и умерла. А Ерца, чтобы выжить, почти сразу же после смерти матери вышла замуж — за русского, шахтёра, который был лет на пятнадцать старше её. Несмотря ни на что, брак оказался удивительно крепким. Николай, так звали Толиного дедушку, прошёл всю войну, а по возвращении домой узнал, что вся его семья погибла ещё в сорок первом — от бомбёжки. У Николая и Ерцы родились шесть детей. Но только один ребёнок выжил и обзавёлся своей собственной семьёй. Это был отец Толяна.

— Я нанял частную детективную компанию, — продолжил Толян, — и там докопались в каких-то архивах и прислали мне документы, связанные с последними днями моего прадеда. Интересно всё получается, — усмехнулся он. — Нацисты, оказывается, потребовали тогда от евреев Загреба тысячу килограммов золота, и мой прадед собрал им это золото — не один, конечно. Я думаю, он знал, что это не спасёт их, — фактически он просто покупал себе и своей семье время, может быть, чтобы скрыться. Согласно документам, которые я получил, все семейные деньги, размещённые в разных банках, были конфискованы и переведены на счета национал-социалистов. А сам он был арестован 18 июня 1941 года и после нескольких пересылок отправлен в концентрационный лагерь неподалёку от Загреба — в Ясеновац. Ты слышала про Ясеновац?

— Нет, — призналась Анна.

— Его ещё называют «хорватским Аушвицем», хотя Ясеновац был самым жутким лагерем из всех европейских «лагерей смерти», — Толян встал, подошёл к бутылке и вылил остаток виски в полупустую чашку. — Это был даже не один лагерь, а целая развитая система лагерей, во главе которой стояли хорватские националисты-усташи, причём многие из них — бывшие католические монахи и даже священники. Мой прадед оказался в том самом лагере, в котором орудовал францисканец Петар Брзица, или, как его ещё называли, «король резаных глоток». Эта мразь прославилась тем, что только за один день — представь себе! за один день! — собственноручно, соревнуясь с другими такими же подонками, убила около полутора тысяч сербов и евреев, перерезая им глотки специальным ножом из золингеновской стали – серборезом такой нож называли. Они там наслаждались зрелищем текущей крови! А вообще, я могу только надеяться, что прадеду перерезали глотку: в том лагере это была явно самая лёгкая смерть. Целью усташей было вырезать и выжечь всё некатолическое население Хорватии… Их не мучила совесть — раз не католики, значит и не люди… Лагерем заправлял бывший францисканский монах Мирослав Филипович-Майсторович, получивший кличку «брат Сатана». По его указанию и на его глазах многие тысячи сербов, цыган и евреев были истязаемы до смерти, притом с такой запредельной жестокостью, что немецкие нацисты сами боялись монаха. Он отдал приказ об истреблении сотен тысяч человек, Анна, — сотен тысяч! Ты можешь себе это представить?! Одна ползучая тварь отняла жизнь у несчётного количества людей…

Толян выпил залпом остаток кофе с коньяком и поставил чашку на стеклянный столик.

— Так что же сталось с твоим прадедом? — спросила Анна, гладя его голову.

— Там была фотография, — сказал Толян, — одна фотография, которая и теперь у меня перед глазами… С правой стороны… — Толян сдерживался, чтобы не разрыдаться, — с правой стороны — груда тел, гора мёртвых голых тел. А слева — толпа нагих, истощённых, но ещё живых людей. А в центре — Филипович-Майсторович, Брзица и иже с ними — за работой. Эти сволочи так работали, ты понимаешь Анна? Они резали глотки людям. Они купались в крови, понимаешь ты это? Они пролили море крови…