Чтение онлайн

Эндре остался, он не хотел возвращаться в Венгрию, где фашистский режим вице-адмирала Хорти активизировал преследования евреев и демократов. Итак, пока интеллектуалы и художники бежали из Берлина, бездомный Эндре бродил по городу, часто спал в парках и в подъездах и наблюдал, как Гитлер приходит к власти.

30 января 1933 года советники президента Гинденбурга убедили его назначить Гитлера канцлером. Когда на охваченный хаосом Берлин спустились сумерки, повсюду раздавался лязг кованых сапог. Он становился все громче и громче. Эндре увидел, как по улицам идеальным строем прошли нацистские штурмовики, которые держали в руках пылающие факелы. Так они праздновали приход к власти австрийского ефрейтора. Тысячи штурмовиков, новая элита Германии, выдвигались из Тиргартена, маршировали через Бранденбургские ворота и двигались вниз по Вильгельмштрассе. Слова их любимой походной песни «Хорст Вессель» разносились по всей Германии. Занявший рейхсканцелярию Гитлер купался в эти дни в лучах невероятной славы.

Нацистская революция загипнотизировала немецкий народ. Гитлер обещал немцам национальное возрождение, рабочие места, обещал возродить немецкую гордость и сокрушить декадентские силы, породившие отвратительную Веймарскую республику с засилием гомосексуалистов, коммунистов и евреев. После триумфа Гитлера Эндре стало ясно, что в Берлине ему нельзя оставаться ни дня, иначе рано или поздно его арестуют и скорее всего отправят в концентрационный лагерь. А если он заснет в «неправильном» подъезде или натолкнется на группу пьяных молодчиков из Гитлерюгенда, то они и ножом могут пырнуть, и забить до смерти…

27 февраля исчез в бушующем пламени Рейхстаг, и вместе с ним улетучились все надежды на демократическое будущее Германии. На следующий день Гитлер запретил коммунистическую партию, которая, по его словам, организовала поджог Рейхстага, и объявил в стране чрезвычайное положение. Началась история Третьего рейха. Еще дымились развалины Рейхстага, когда в стране было арестовано более 4000 коммунистических активистов, большое число социал-демократов и либеральных лидеров. Штурмовики отрядов SA Эрнста Рёма врывались в дома и на месте убивали «подозреваемых в подрывной деятельности». «Счастливчиков» пытали и избивали, прочих отправляли в первые концентрационные лагеря.

Эндре наконец решил покинуть Берлин и связался с еврейской организацией, которая помогла ему в числе первых выбраться из города [29] . Едва получив деньги на билет, он сразу же сел в поезд на Вену. Среди десятков тысяч людей, бежавших в эти дни из нацистской Германии, были многие из светил науки и искусства XX века: Альберт Эйнштейн, Томас Манн, Бертольт Брехт, Василий Кандинский…

В Вене Эндре на несколько недель остановился у фотографа Dephot Харальда Лехенперга. Но фашизм шел за ним по пятам: через неделю после пожара Рейхстага австрийский канцлер Энгельберт Дольфус также установил в стране тоталитарный режим. К июню 1933 года Эндре вернулся в Будапешт, где обнаружил, что Юлия, Дежё и его старший брат Ласло по-прежнему шьют костюмы и платья, но едва сводят концы с концами.

На несколько недель Эндре нашел работу в туристическом агентстве Veres – он фотографировал для него местные достопримечательности. Но к концу лета ему снова отчаянно захотелось уехать из Венгрии. За время его отсутствия венгерские левые были безжалостно раздавлены, и перспективы стать на родине профессиональным фотографом стали совсем туманным. С очевидностью, следующим пунктом его путешествия должен был стать Париж, в котором тысячи других венгерских евреев уже нашли убежище от фашизмаii.

Париж оказался таким же безжалостным городом, как Берлин. Поначалу Эндре изо всех сил бился ради того, чтобы заработать себе хотя бы на еду. Несколько месяцев он кочевал из одного затрапезного отеля в другой, стараясь съезжать до того, как управляющие начнут заставлять его оплачивать счета. Он выполнял самые грязные работы и напивался всякий раз, когда удавалось раздобыть хотя бы несколько франков. Не удивительно, что к зиме 1934 года он стал завсегдатаем ломбарда в Латинском квартале. Чтобы выжить, он закладывал самое ценное, что у него было, – фотокамеру. «В основном Эндре закладывал свой главный инструмент – простую фотокамеру Leica с одним объективом и одной кнопкой для съемки, – отмечает Джон Херси. – Неделю аппарат проводил в руках Фридмана, три недели – в ломбарде» [30] .

Когда Эндре не мог ничего заложить, чтобы купить самую простую еду, он пытался наловить себе на ужин рыбы в Сене, но обычно это ему не удавалось. Иногда он заходил к Серень Фишер, двоюродной сестре своей матери, которая жила в скромной квартирке в восьмом округе Парижа, недалеко от церкви Святой Марии Магдалины, вместе с мужем Белой и шестилетней дочерью Сьюзи. Здесь его всегда ждала тарелка супа; он даже мог пользоваться старым увеличителем, который отец Сьюзи, страстный фотолюбитель, держал в темном чулане [31] . Сьюзи по сей день вспоминает визиты Эндре – ведь он всегда приносил девочке какие-то маленькие подарки и играл с ней. В конце концов Сьюзи стала одним из немногих доверенных лиц Эндре. «У Банди была аура, была харизма, – вспоминает она. – Насколько я помню, первый раз я увидела его в Будапеште, когда мне было три года. Банди был из тех людей, которых невозможно не заметить. Его можно было ненавидеть, его можно было любить, ему можно было поклоняться, но он никого не оставлял равнодушным».

Обитая в тесных комнатках размерами ненамного больше кровати, Эндре и его друзья-эмигранты сделали своими настоящими домами кафе Левого берега. Одним из любимых мест Эндре стало Caf'e du Dme на Монпарнасе, где когда-то Анаис Нин шептала слова любви Генри Миллеру. Именно в Dme в начале 1934 года Эндре познакомился и подружился с польским евреем Дэвидом Сеймуром (Чимом). Спокойный и остроумный интеллигент, похожий в своих очках с толстыми стеклами на филина, Чим работал на коммунистический еженедельник Regards. Скоро он стал самым близким другом Эндре. Чим родился 20 ноября 1911 года в Варшаве. Он был сыном известного и уважаемого издателя, выпускавшего книги на идиш, и в детстве мечтал стать концертирующим пианистом. Но в колледже в Лейпциге он открыл для себя графику, а позже, изучая физику в Сорбонне, решил попробовать силы в фотографии…

Однажды в Caf'e du D^ome Чим познакомил Эндре с другим фотографом: Анри Картье-Брессоном, происходившим из семьи состоятельных нормандских буржуа, владельцев одного из самых успешных текстильных предприятий во Франции [32] . Картье-Брессон вырос в Шантлупе, недалеко от Парижа, он был сыном торговца произведениями искусства, а среди предков его матери числилась Шарлотта Корде – та самая, которая была казнена за убийство известного революционера Жана-Поля Марата. Окончив элитную частную школу и проучившись год в Кембридже, он много путешествовал по Европе, Мексике и Африке. В Испании и Мексике уже прошли выставки его фоторабот.

В глазах Картье-Брессона Эндре был анархистом, который относился ко всем одинаково и был замечательно романтичным «игроком» [33] , но не фотографом с выдающимся интеллектом. «Прежде чем я встретил Эндре и Чима, – вспоминал Картье-Брессон, – я больше общался с писателями и художниками, чем с фотографами… [Эндре] не был изначально человеком видения, он был авантюристом с огромной жаждой жизни. Фотография не была для него главным занятием, главным было то, что он хотел высказать, вся его личность. Чим был философом, шахматистом и совершенно нерелигиозным человеком, который, однако, нес на себе бремя еврейства; в нем была какая-то печаль» [34] .

Двое из этой троицы, Эндре и Чим, стали по-настоящему близкими друзьями: их объединяли восточноевропейская чувствительность и опыт столкновений с антисемитизмом. Судьба европейского еврейства уже была начертана на стенах Парижа, как раньше в Берлине и Будапеште: антисемитские избирательные плакаты, наклеенные фашистами, обезображенные станции метро и другие общественные места… Вскоре трое этих фотографов блестяще задокументировали социальную и экономическую борьбу во Франции в тот момент, когда в середине 1930-х страна переходила от одного политического кризиса к другому. В мастерски написанной книге Юджина Вебера «The Hollow Years: France in the 1930s» («Святые годы: Франция в 1930-е») сочетание снимков, сделанных этими тремя фотографами, дает яркую картину обреченной Третьей Республики.