Чтение онлайн

Анхель Харамильо проработал в архивах Саламанки десять лет, но никогда не сталкивался с Бротонсом:

«Согласно нашим регистрационным записям, господин Бротонс никогда к нам не заходил. В наших архивах есть много документов, в которых указаны погибшие и пропавшие без вести. Это ведь важная информация для людей, претендующих на пенсии… И я могу определенно сказать, что мы не нашли ни одного упоминания о Боррелле ни в одном списке людей, которые пропали без вести или погибли на войне… Если Бротонс нашел свои доказательства здесь, у нас, то почему он не воспроизвел их в своей книге? Профессиональный историк, делая столь важные утверждения, будет очень осторожен, он даст точную атрибуцию и покажет ее. Странно, что Бротонс этого не сделал…»

Впрочем, даже если согласиться с тем, что человек на фотографии – это на самом деле Федерико, то можно ли сказать, что он умер именно в тот момент, когда был сделан снимок? Ведь он мог умереть несколько часов спустя. А как насчет второго человека на фотографии в журнале Vu? Почему не был идентифицирован он? Почему Капа никогда не упоминал о его существовании? Наконец, почему, к сожалению, так и не было найдено тело Федерико?

Британская исследовательница Кэролайн Бразерс, которая недавно детальнейшим образом изучила полемику вокруг «Смерти республиканца», делает следующий вывод: «Слава этой фотографии есть показатель существования коллективного воображения, которое хотело и все еще хочет верить некоторым утверждениям о природе смерти на войне. Эта фотография утверждает, что смерть на войне была героической и трагической и что каждый человек был на счету, а его смерть имела значение» [86] .

Стоит ли за «Смертью республиканца» Капы еще какая-нибудь истина кроме той, что эта фотография стала символом смерти? Большой вопрос. Капа не был беспристрастным репортером: он игнорировал зверства, совершенные республиканцами, он выступал идеологическим сторонником коммунизма в Испании.

«Смерть республиканца», подлинная или ненастоящая, в конечном счете является свидетельством определенной политической ориентации и идеализма Капы. И оба этих качества подвергнутся серьезной проверке в предстоящих сражениях «войны страстей». В скором времени он придет к тому, с чем неизбежно сталкиваются все люди, достаточно близко подошедшие к «романтике» войны: к испытанию жестокостью и безумием и к смерти иллюзий.

Одно можно сказать определенно: публикация «Смерти республиканца» ознаменовала собой точку невозврата. Появление этой фотографии стало гарантией того, что мир навсегда запомнит Эндре Фридмана как американского фотографа Роберта Капу – человека настолько решительного, настолько намеренного погрузиться в гущу войны, что он готов снимать даже момент смерти человека.

Рассвет 18 сентября 1936 года Капа и Герда встречали среди толпы фотографов и журналистов, собравшихся у Алькасара в Толедо. Точно в 6 часов 31 минуту раздался сильнейший взрыв, который разрушил крепость и потряс весь город, но не помог выбить из развалин осажденных мятежников. Немецкий фотограф Ханс Намут вместе с Капой и Гердой наблюдал, как республиканские войска атаковали Алькасар, но были быстро отброшены. «Мы [видели], как они поднимаются по крутому холму, – писал позднее Намут. – Мы [видели], как кто-то погиб под огнем. Совсем рядом с нами проносили раненых, так что их кровь капала на наши ботинки. Мы [смотрели] в белые глаза мертвых, мы почти оглохли от шума гранат и взрывов динамита» [88] .

Потрясенные и удрученные, Капа и Герда покинули Толедо. 30 сентября двухмесячная осада была снята, Франко разгромил республиканцев и захватил город. Падение Толедо стало для мятежников огромной и пропагандистски важной победой и открыло им путь на Мадрид, расположенный в 65 километрах к северу от Толедо. В тот день, когда пал Алькасар, генерал Франко, который был назначен главнокомандующим повстанческими войсками, выступил с заявлением: «Планы обороны Мадрида? Не смешите. Мы дойдем до него быстрым маршем, сокрушая любое нелепое сопротивление».

Герда и Капа к этому времени уже перебрались в столицу и вместе с испуганными горожанами ожидали, когда Мадрид будут атаковать силы Франко. Примерно в это же время в местечке к северу от Мадрида Капа познакомился с талантливым молодым немецким писателем Густавом Реглером, который в то время был политкомиссаром 12-й Интернациональной бригады под командованием яркого и обаятельного Мате Залки, венгерского писателя, известного также как генерал Лукач [89] .

Реглер тогда подумал, что Капа похож на цыгана и выглядит моложе, чем на самом деле (через несколько недель ему исполнилось 23 года). По его словам, Капа присоединился к 12-й Интербригаде, когда она направлялась к реке Мансанарес, где, как говорили, концентрировались другие республиканские силы, готовые защищать Мадрид от первого мощного удара Франко. В полной темноте они пробирались через ничейную полосу, заросшую кустарником, который прихватил мороз, но, когда добрались до реки, обнаружили около нее пустые окопы. Реглер был потрясен: «Мадрид беззащитен перед атакой, как лань, которую преследуют охотничьи собаки» [90] .

При возвращении в штаб-квартиру Лукача Капа впервые попробовал на вкус ужасы войны. «Молодой человек [Капа], – вспоминал Реглер, – пугался снарядов, которые со свистом пролетали над нами и взрывались далеко в стороне. Позже он попросил разрешения переодеть брюки, заметив с юмором, что это его первое сражение и что кишечник у него оказался слабее ног».

Во время этого первого для него боя Капа сделал еще несколько полезных наблюдений. Оказывается, даже его небольшой рост (173 см) все-таки был на несколько сантиметров выше того роста, который позволял выжить при сильном обстреле. Так что лучший способ сохранить в этих условиях свою голову состоял в том, чтобы прижаться к земле, а еще лучше – заползти на дно глубокой воронки. На линии фронта молчание действительно было золотом: на переднем крае даже на произнесенное шепотом слово hola (привет) нередко прилетал ответный «привет» в виде пули снайпера. Оказывается, на войне в голове у человека оставалось только то, что происходит сейчас, в этот миг, а инстинкт и подсознание полностью вытесняют субъективные эмоции и мысли. Вместе с тем, как потом отмечали многие военные фотографы, адреналин, полученный в разгар боя, может вызвать исключительно сильное привыкание.

В конце сентября, когда на Мадрид днем и ночью падали бомбы, Капа и Герда через Барселону вернулись в Париж, завершив таким образом работу над проектом Фогеля. Измученные молодые люди не знали, увидят ли они снова Мадрид. Они пока не смогли показать, как испанский народ может победить фашизм. По сравнению с Испанией, где каждый миг был наполнен напряжением, жизнь в Париже казалась невыносимо сонной. «Пристроив» свои фотографии в коммунистических и левых пропагандистских журналах, они постарались как можно быстрее вернуться в Испанию, чтобы своими снимками снова освещать борьбу с фашизмом.

Капа вернулся первым: он получил новое задание и отправился в Мадрид в ноябре. За время его отсутствия в столице произошли большие перемены: страх перед пытками и изнасилованиями солдатами Франко заставил множество мадридцев встать на защиту своего города. Эпицентром нового сопротивления оказался Каса-де-Кампо, парк на западе Мадрида, где республиканцы выкопали окопы и соорудили сложные баррикады из дверей, чемоданов и вообще всего, что смогли найти. Сидя под сгоревшими дубами на взбегающих на холмы городских улицах, защитники нередко делили одну винтовку на троих, ожидая идеального момента, чтобы выстрелить по врагу. Девочки-подростки, сняв золотые кресты и цепочки, привязывали к плечам подушки, чтобы не оставалось синяков: отдача у винтовки Маузера напоминала удар копытом мула…

Все несколько недель в холодном зимнем Мадриде Капа фотографировал бои за кварталы у Каса-де-Кампо и скотобойни, расположенные к северо-западу от города. Отряды, к которым он присоединялся, переходили от одного разрушенного дома к другому. Его фотографии, сделанные морозной зимой того года, запечатлели бородатых бойцов, греющихся в израненных осколками университетских общежитиях, плачущих матерей, которые сидят со своими детьми на платформах станций метро – когда приходит поезд, спящие дети инстинктивно поджимают ноги и отодвигаются от края платформы. В здании центральной телефонной станции коллеги-корреспонденты отправляют прошедшие цензуру заметки, инстинктивно пригибаясь при взрывах снарядов. А в сотне шагов от линии фронта, в кафе на улице Гран-Виа все еще подают в высоких бокалах кофе со сливками с невероятно сладкими пирожными.