Чтение онлайн

Советовать и критиковать легко. Почувствовать же всю тяжесть ответственности может лишь человек, на которого она возложена. Но значительных результатов в войне часто нельзя добиться без риска и напряженных усилий. Точность оценки этих двух офицеров подтверждается, однако, выводами из французских донесений. Родней оправдывает свою неудачу в преследовании ссылками на поврежденное состояние многих кораблей и другие обстоятельства, повлиявшие на исход ожесточенного сражения. Далее он дает свой прогноз того, что могло быть сделано той ночью французами, если бы он продолжил преследование французской эскадры, которая «ушла в составе 26 линейных кораблей» [201] . Этот прогноз делает честь его воображению, учитывая то, как вела себя французская эскадра днем. Но что касается группы из 26 кораблей [202] , то де Водрейль, который после капитуляции де Грасса подал сигнал кораблям собраться вокруг его флага, обнаружил рядом с собой на следующее утро лишь 10 кораблей. Ни один из других кораблей не соединился с ним до 14 апреля. В последующие дни к де Водрейлю в разное время присоединились 5 кораблей [203] . Со всеми этими кораблями он ушел в место сбора у Французского мыса (Кап-Аитьен), где обнаружил другие корабли. Общее число кораблей, исправивших там свои повреждения, составило 20 кораблей. 5 кораблей, оставшихся от тех, которые участвовали в бою, ушли в Кюрасао, расположенный на дистанции 600 миль от места боя, и не соединились с французской эскадрой до мая. «Группа из 26 кораблей», следовательно, не существовала фактически вообще. Напротив, французскую эскадру рассеяли, а несколько ее кораблей блокировали. Что касается повреждений, то нет оснований полагать, что англичане понесли больший урон. У них он был гораздо меньше, чем у противника. Любопытное заявление по этому вопросу появляется в письме Гилберта Блейна:

«Нам с трудом удалось заставить французских офицеров поверить, что потери убитыми и ранеными, нанесенные их адмиралу нашими кораблями, были достоверными. И один из них резко возражал мне, утверждая, что мы всегда обманывали мир ложными сведениями о своих потерях. Тогда я прошелся с ним по палубам Formidable и предложил ему подсчитать число пробоин от ядер на них, а также посмотреть, как мало пострадал такелаж корабля. Я спросил, может ли такой уровень урона быть совместим с потерями большими чем 14 человек, которые составили число убитых на нашем корабле и которые были наибольшими среди кораблей эскадры, за исключением Royal Oak и Monarch. Он… согласился, что наш огонь, видимо, лучше поддерживался и направлялся, чем их огонь» [204] .

Не приходится сомневаться поэтому, что успех не был с подобающей энергией развит Роднеем. Не был развит до тех пор, пока через пять дней после сражения не послали отряд Худа к острову Сан-Доминго (Гаити), где он захватил в проливе Мона (к востоку от острова Гаити) Jason и Caton, которые до сражения отделились от французской эскадры и двигались теперь к Французскому мысу. Эти корабли и два мелких судна с ними явились единственными трофеями, захваченными после победы. В условиях военного времени этот незначительный промах серьезно вредит репутации Роднея как флотоводца и занятию им достойного места среди удачливых адмиралов. Родней на время спас Ямайку, но он упустил возможность разгромить французский флот. Подобно де Грассу, он тоже допустил, чтобы непосредственная цель заслонила от него общую военную ситуацию и господствующий в ней фактор.

Для оценки последствий этого промаха и фактической незавершенности знаменитого сражения надо перенестись на год вперед и познакомиться с дебатами в британском парламенте в феврале 1783 года по вопросам условий мира. Одобрение или неодобрение условий мира, который заключила существовавшая власть, включало обсуждение многих соображений. Но основная суть дебатов заключалась в том, отвечали ли условия мира относительному финансовому и военному положению воюющих стран, или для Англии было бы лучше продолжать войну ради понесенных жертв. Что касается финансового положения, то вопреки мрачной картине, нарисованной адвокатами мира, видимо, тогда относительно его было не больше сомнений, чем возникает теперь при сравнении ресурсов различных стран. Вопрос же о военной мощи превратился фактически в вопрос о морской силе. Министерство доказывало, что весь британский флот едва ли насчитывал сотню линейных кораблей, между тем численность флотов Франции и Испании достигала 140 кораблей, не говоря уже о Голландии.

«При таком неравенстве сил с неприятелем могли ли мы надеяться на успех, исходя из опыта как последней кампании, так и распределения сил в той кампании, которая последовала бы в будущем? В Вест-Индии мы не могли бы противопоставить более 46 кораблей тем 40, которые в день подписания мира находились в бухте Кадиса с 16 тысячами войск на борту. Они были готовы отбыть в ту часть света, где к ним присоединились бы 12 линейных кораблей из Гаваны и 10 из Сан-Доминго… Разве мы не могли с достаточными основаниями опасаться, что кампания в Вест-Индии закончится потерей Ямайки, общепризнанной цели этого колоссального сосредоточения вооруженных сил?» [205]

Следует всецело принять во внимание, что это, несомненно, доводы убежденного сторонника определенной партии. Точность его данных о соотношении численности кораблей отрицал лорд Кеппель, представитель той же партии, занимавший незадолго до этого пост главы адмиралтейства, с которого он подал в отставку из-за несогласия с договором о мире [206] . Английские государственные, как и морские деятели, видимо, к этому времени научились не принимать в расчет очевидное при оценке реальной силы флотов других стран. Тем не менее как отличалась бы оценка обстановки в парламенте с моральной и военной точек зрения, если бы Родней воспользовался всеми плодами победы, которой был обязан скорее случаю, чем собственным заслугам, которыми он, несомненно, в значительной мере обладал.

Письмо, опубликованное в 1809 году, анонимное, но, судя по содержанию, написанное Гилбертом Блейном, врачом флота, продолжительное время поддерживавшим доверительные отношения с Роднеем, который постоянно болел во время последнего крейсерства, утверждает, что адмирал «редко вспоминал о своей победе 12 апреля 1782 года». Он предпочел бы строить свою репутацию на комбинированной операции против де Гишена 17 апреля 1780 года. Он «смотрел на это сражение своей эскадры меньшей численности с таким офицером, которого считал лучшим во французском флоте, как на возможность покрыть себя неувядаемой славой, если бы его офицеры не проявили неповиновение» [207] . Мало исследователей пожелали бы оспорить эту оценку заслуг Роднея в двух сражениях. Фортуна, однако, распорядилась так, что слава этого флотоводца была поставлена в зависимость от битвы, самой по себе блестящей, но в которую он сам внес наименьший вклад. Она отказала ему в триумфе, когда он больше всего его заслуживал. Главное дело его жизни, в котором совпали заслуги и успех и состоявшее в уничтожении эскадры Лангары у мыса Сан-Висенти, было почти предано забвению. И все же оно свидетельствует о выдающихся качествах флотоводца и заслуживает сравнения с преследованием Хоуком Конфланса [208] .

В течение двух с половиной лет, прошедших с тех пор, как Роднея назначили командовать эскадрой, он добился нескольких крупных успехов и, как отмечалось, взял в плен французского, испанского и голландского адмиралов. «В то время он увеличил численность английского флота на 12 линейных кораблей, захваченных у противника, и уничтожил 5 других неприятельских кораблей. И что замечательно во всем этом, Ville de Paris, говорят, был единственным военным кораблем первого ранга, когда-либо захваченным в плен и приведенным в порт командующим эскадрой какой-либо страны». Несмотря на заслуги Роднея, партикулярный дух, проявлявшийся тогда в Англии с особой силой, и проникший даже в армию и флот, привел к отзыву его со службы во время падения министерства лорда Норта, а его преемник, никому не известный, уже отбыл к месту назначения, когда поступили известия о победе. В обстановке упадка и разочарования, царившей тогда в Англии, победа вызвала необыкновенное ликование и заглушила критику некоторых проявлений прежнего поведения адмирала. Англичанам не хотелось критиковать, и среди преувеличенных восторгов, которые преобладали в отношении достигнутых результатов, никто не думал о возможности добиться большего. Такие настроения сохранялись долгое время. Еще в 1830 году, когда была впервые опубликована «Жизнь Роднея», доказывали, «что французский флот понес такой серьезный урон и потери благодаря победе 12 апреля, что больше не в состоянии оспаривать владычество Великобритании в морях». Этот вздор был извинителен в 1782 году, но не в позднейшее время спокойного осмысления дела. Благоприятные условия мира были получены из-за финансовых затруднений Франции, но отнюдь не из-за слабости ее флота. И если было преувеличение в утверждениях адвокатов мира, будто Англия была не способна спасти Ямайку, то, возможно, она не смогла бы вернуть силой другие острова, переданные ей по мирному договору.

Память о де Грассе всегда будет ассоциироваться с его великими услугами, оказанными Америке. Скорее его имя, а не Рошамбо олицетворяет военную помощь, которую Франция предоставляла борющейся молодой республике, в то время как имя Лафайета напоминает о моральном сочувствии, проявленном так своевременно. Эпизоды жизни де Грасса, которые последовали за большим несчастьем, оборвавшим его карьеру, не могут не интересовать американцев.

После капитуляции Ville de Paris де Грасса отправили в сопровождении английской эскадры и ее трофеев на Ямайку, куда Родней зашел для переоснастки своих кораблей. Таким образом, французский адмирал появился в качестве пленника на острове, который собирался завоевать. И морские офицеры, и все англичане обращались с ним с той преувеличенной благожелательностью, которая легко передается от победителя к побежденному и которую, по крайней мере, заслуживала его доблесть. Говорят, что он не отказывался показаться в ряде случаев на балконе своих апартаментов в Лондоне перед публикой, приветствовавшей отважного француза. Это недостойное равнодушие к оценке своего реального положения, естественно, вызывало негодование соотечественников. Тем более что он не выбирал выражений в осуждении поведения своих подчиненных в злосчастное 12 апреля.

«Он переносит свое несчастье, – писал Гилберт Блейн, – невозмутимо, сознавая, как он говорит, что выполнил свой долг… Он приписывает свое несчастье не меньшей численности своей эскадры, но постыдному бегству офицеров кораблей, которым он подал сигнал собраться вокруг него и даже кричал, чтобы они держались рядом, но те бросили его» [209] .

Это был лейтмотив всех его высказываний. В письме с английского флагмана через день после битвы он «взвалил на большинство своих капитанов ответственность за несчастья этого дня. Некоторые не исполняли его сигналы, другие, особенно капитаны кораблей Languedoc и Couronne, то есть его переднего и заднего мателотов, бросили его» [210] . Де Грасс не ограничивался, однако, официальными донесениями, но, пока жил пленником в Лондоне, опубликовал несколько памфлетов на ту же тему, которые разослал по всей Европе. Французские власти, считая, естественно, что офицер не должен бросать подобным образом тень на честь морского корпуса своей страны без достаточных оснований, решили разыскать и примерно наказать всех виновных в поражении. Капитаны Languedoc и Couronne, едва оказавшись во Франции, были заключены в тюрьму, а все документы, вахтенные журналы и т. д., относящиеся к делу, были собраны вместе. Учитывая все эти обстоятельства, не следует удивляться тому, что по возвращении во Францию де Грасс, выражаясь его словами, «не обнаружил никого, кто бы протянул ему руку» [211] . Лишь в начале 1784 года все обвиняемые и свидетели были готовы предстать перед военным трибуналом. Но итогом трибунала стало полное и всестороннее оправдание почти всех, кого де Грасс подвергал нападкам, тех же, у кого нашли вину, судили снисходительно и вынесли им лишь легкие взыскания. «Тем не менее, – осторожно выражается французский историк, – нельзя не заметить в связи с решениями суда, что пленение адмирала, командовавшего эскадрой в 30 линейных кораблей, является историческим прецедентом, который заставляет печалиться всю нацию» [212] . Что касается руководства боем со стороны адмирала, то трибунал нашел, что угроза Zele, возникшая утром 12 апреля, не оправдывала решение идти полным ветром столь длительное время, как это имело место. Суд счел, что поврежденный французский корабль шел в полосе бриза, которым тогда еще не могли воспользоваться английские корабли, находившиеся в 5 милях к югу, и который позволил Zele прийти в Бас-Тер в 10 утра. Наконец, по мнению суда, французская эскадра должна была построиться в линию на том же галсе, что и английская эскадра, поскольку, продолжая двигаться на юг, она попала в зону штиля и слабого ветра у северной оконечности Доминики [213] .

Де Грасс был крайне разочарован выводами суда и был настолько неблагоразумен, что написал письмо министру флота с протестом против них и требованием проведения нового судебного разбирательства. Министр, получив его протест, отвечал от имени короля. Прокомментировав памфлеты, которые распространились так широко, и противоречия содержавшихся в них заявлений показаниям перед судом, министр заключил свой ответ этими вескими словами: «Проигрыш сражения нельзя относить к промахам отдельных офицеров, то есть командиров отдельных кораблей. Из решений суда следует, что вы позволили себе необоснованными обвинениями порочить репутацию ряда офицеров с целью оправдаться в общественном мнении за плачевный итог сражения, причину которого вы, возможно, находите в нехватке сил, в превратностях войны, в обстоятельствах, которые невозможно контролировать. Его Величество хочет верить, что вы сделали все, что могли, для предотвращения несчастий этого дня. Но он не может быть так же снисходителен к вашим несправедливым обвинениям тех офицеров его флота, с которых снята вина за происшедшее. Его Величество разочарован вашим поведением в этом отношении, запрещает вам являться к нему на аудиенцию. Я передаю его распоряжения с сожалением и присоединяю мой собственный совет вам удалиться в сложившихся обстоятельствах в свое имение».