Чтение онлайн

Целую, родная. Твой Ванёк. Меня задергали. Но — пишу все же.

26

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

31. ХII.42

Дорогая моя Олюшенька, светик ты мой тихий — и, порой, какой же буйный! — обнимаю тебя, целую любящие твои глазки, — я их так чувствую, чувствую тепло их на себе! Письмо это получишь в канун или в самый день Рождества Христова. Да светит Свет Христов в сердце твоем, родная моя, — и оно будет нежно светиться любовью, лаской, нежностью к твоему Ване. Молю Бога, сколько есть во мне молитвенной силы, исцелить и укрепить тебя. Елочку ты зажжешь, — м. б. алые свечки затеплишь, думая обо мне. Мне передастся тепло твоего сердца, Олюночка, милая… вот уже четвертое Рождество идет, как мы _в_с_т_р_е_т_и_л_и_с_ь… — и нет еще встречи полной, когда можно будет открыть наши сердца настежь — друг-другу. И будет ли эта, подлинная встреча, когда-нибудь..? Как все эти последние годы, Праздники не принесут мне ни легкости, ни полной радости. Но твои чувства ко мне смягчат мое одиночество. Знаешь, Олюна… я всегда чувствовал грусть одиночества, даже во дни тихого моего семейного счастья, с мальчиком и Олей. Мне все _ч_е_г_о-т_о_ недоставало! Как часто покойная Оля пеняла мне: «Ты вечно недоволен жизнью, какой это большой грех!» Да, верно… грех. Но что я мог с собой поделать?! Недовольство это можно, пожалуй, объяснить суровой оценкой моих художественных работ, _м_о_е_й_ личной оценкой. Ни одна работа моя не удовлетворяла меня: я всегда хотел лучшего, совершенней. Теперь — тем более, я еще суровей к себе. Я все жду от себя — большего. А в личной жизни… — я счастлив тобой, твоим чудесным чувством, скажу — да, твоею любовью, твоими заботами обо мне, твоим устремлением, ко мне… твоею лаской. О, милая… я люблю тебя сильно. И мне горько было читать в твоей открытке169: «это же — лицемерие — твое письмо к маме». Ты неправа, ты здесь сугубо жестка. Меня ни-когда, ни-кто не назвал лицемером: это совсем чуждо мне. Я — скорей — слишком открыт, слишком правдиво искренен. Бог с тобой… не буду упрекать. Я был все дни в обмирании, в безволии… мне казалось — что _в_с_е_ кончается… В такие полосы дней я часами сижу, уставясь в одну точку, без дум, без слов, без желаний… я сознаю, что на-до то и то… и _н_е_ _м_о_г_у_ двинуться, пока не столкнет _ч_т_о-т_о_ с мертвой точки. А теперь, такой ослабевший от 6 мес. недугов, я все чаще впадаю в эту душевную _п_у_с_т_о_т_у. Ну, оставлю.

Буду о тебе си-льно думать, душой стремиться к тебе в эти святые дни. Подумай и ты, сильно… Скажем же друг дружке — «приди, сердцем, духом своим при-ди..! шепни, поцелуй нежно, крепко-сердечно-чисто поцелуй меня..! И да будет мир в душе нашей!» Я помолюсь о тебе в канун Рождества, в 9 часов вечера, придя ото всенощной. Зажгу лампадку и свечку — и помолюсь. Никого у меня не будет, я — в одиночестве буду, чувствую. А м. б. Юля забежит, — вряд ли. Да и неуверен, смогу ли пойти в церковь, так хрупко мое здоровье, так изменчиво душевное состояние… Я все еще болею, во 2 половине дня, начинаются эти «ранвуа»[47], это застаивание, брожение… — очевидно, так и не пройдет, хоть я и стараюсь строго держать диету, следовать предписаниям. Я бросил, или — почти бросил — есть мясное. Что-то будет… увижу. Курю — одну папиросу за день! И как все это надоело..! — оглядка эта. Главное — мне надо хотя бы «Лето Господне» закончить. Чтобы написать тебе сейчас, я оставил срочную работу — над 2-ой ч. «Именин». Мне ведь и зарабатывать надо, не могу же я, — имея некоторые сбережения, которые не могу достать полноценно, — они в Швейцарии, — гонорары мои за «Няню» и проч. — не могу я — и не хочу — брать у Юли… — я еще в силах работать! Я дважды уже отклонил предложения — купить у меня авторские права. Все это также отзывается на душевном состоянии. Я ни в чем не нуждаюсь, слава Богу, и всегда отклоняю излишки, которые мне предлагают. Эти дни у меня тепло, 18 градусов, топят, и еще я топлю железную печурку в камин труба. Я так люблю тепло, так оно мне необходимо.

Олёк мой, напиши о себе, я в тревоге за тебя, и бессилен помочь… — да что же это с тобой. Тебя губит голландский сырой климат, — столько работы почкам! Должно быть почечные болезни — чаще всех других и опасней — в Голландии. Уверен, перемена климата или места — твое спасение. Если бы ты пожила с год хотя бы в сухом климате, — ты оправилась бы. Здесь же ты не можешь вылечиться, надо дать отдых почкам. — Не смей же есть все, оправдываясь «луженым желудком». Не от желудка зависит, а и… от переваренного им и — вредного почкам. Ты ешь много соли, острого, пряного… пьешь крепкое что-нибудь — и выделения в почку — ее возбуждают, воспламеняют. Помни, ты же все знаешь сама… Ты посади себя на молочное и легкое, и оставь пока мясное и жирное. Назначь режим для больных почками и сосудами. И — увидишь. Я попробую найти для тебя таблетки «Виши», а теперь и в Париже нет вод Виши — все нет, где ни спросишь. Пишу в большую лабораторию, друзьям. Не шути с настоями из березы, можжевеловых ягод и проч. — могут быть и обратные результаты. Напиши мне, куда ты уезжала, «приготовив всем им праздник». Что это? Ты снова себя ухлопываешь трудом? да? Или твои этого _н_е_ понимают?! — ты так уж сама поставила, приносить жертву?! — На днях закончу переписывать для тебя «Михайлов день», первую часть послал дня два тому, и еще письмо. «Парижский вестник» нельзя послать, печатное не принимают на почте. Я уже напечатал два подвала «Именин», 1 ч. — «Преддверие», сейчас кончаю и пойдет 9 янв. II ч. — «Торжество»169а. Потом дам «Черствые именины»170, и… начну с болезни отца и до конца. — Эти посетители! Сейчас один отнял у меня полчаса… му-ка это моя! Я урываю час-другой, чтобы уйти в себя, в работу… пока не мешают отрыжки, томленья… да еще часами надо лежать, после еды… Не сетуй, если мало тебе пишу — ну, нет сил, воли, времени…

Целую твои глазки, детка… да смилуется Господь над нами, незадачливыми. Вот, уже чувствую, как крутит в желудке, будто там пружины развертываются. А надо нести на почту, а потом до глубокой ночи писать — закончить ко 2 янв., чтобы поспело к рождественскому парижскому No. «Новому слову» я дал — «Рождество в Москве» — новое мое. Кажется, _ч_т_о-т_о_ вышло… а м. б. и ошибаюсь. Ну, м. б. прочтешь… хотя не уверен. Жду встречи с племянником. Узнаю кое-что мне нужное и — беспристрастное. Нет, я все еще болен… и будет ли улучшение?!.. — я ото всего откажусь, стану полным аскетом, только бы окрепнуть и закончить работы. Мои «Именины» — слышу — захватывают читателей, будят _р_о_д_н_о_е_ в душах. Когда-то появится вся книга «Лета Господня»?! Увижу ли..? Она будет ярче 1-ой. _З_н_а_ю. Ее считают — 1-ую-то — «классической», все чаще слышу, а в одном из NoNo парижской газеты она так и названа. Нет ее в продаже, мне надоели запросами, где достать. _Н_е_г_д_е_ и нигде.

С Новым годом, светлая моя, дружка моя, — о, не во всем, _н_е_ всегда. Это мне больно. И не я в этом виноват…

Все жду миндаля, — мне помогает миндальное молоко. Нет миндаля! Разослал письма друзьям в ту зону — там есть.

Поцелуй маму и Сережу. Прими мой поцелуй в цветах, прими нежно, не как в прошлом году!

Я так был бы счастлив, если бы они тебя порадовали. Найдут ли то, чего я хотел — ландыши или белую _ж_и_в_у_ю_ сирень.

Жду приезда Фасиной «дубины». М. б. он возьмет книгу мою — тебе и духи.

Целую. Твой Ваня

Как нежно, как глубоко люблю тебя, моя радость… как _ж_д_у_ _т_е_б_я! Если бы я поправился, я поехал бы к тебе, детка!

Дни стали _п_р_и_б_ы_в_а_т_ь… Тепло у тебя? Для почек это так нужно! И — ванны, ванны. Ищу «Виши» для тебя. Ванёк

27

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

7. I. 43

25. XII

Мой дорогой, мой милый Ваня!

Так я полна сегодня тишины и мира, какой-то растроганности душевной, что хочу вот сейчас же поделиться всем этим и с тобой, хотя устала до крайности, глаза слипаются, — я спала всего 3–4 ч. сегодня, не больше. Ванюшечка, оставь мрак и увидь меня той, какою прежде видел. Нельзя, Ванюша, не поговорив точно обо всем лично, делать выводы, что будто я уж и другая стала. Я не люблю выражения о «ризах», дружок, — оно совсем ко мне не применимо. Все-таки ты не представляешь меня себе ясно. Если бы лично знал, то не сказал бы так. Ну, оставлю. Я только хочу сказать тебе, что всей душой хочу тебе света и тепла и ласки. Твои праздничные письма мне — не праздничные. И, — прости голубок, но это верно, — ты там сам себе противоречишь. Ты, прости, раздосадовался на меня за что-то и., не мог писать, а м. б. работа? Но не страх того, что я уже умерла, ибо не могу себе представить у тебя такой холодной, леденящей реакции на подобное «событие». Согласись! Если мне поверить целиком этим письмам, то следует прийти к печальнейшим выводам. А я этого не могу и не хочу!

А потому: дай ушко, я выдеру тебя за него и поцелую красную раковинку и шепну что-то нежное и ласковое. И… будет! Сегодня я причащалась… Вчера выехала из дома в 2 ч., а приехала лишь около 6 ч. вечера в Гаагу. Всенощная уже кончалась. Убого пели, т. к. регента взяли на работы в Днепропетровск. Но все же пели. Как я люблю это дивное«…днесь воспреемлет Вифлеем…» — «…днесь ангели младенца рожденного боголепно славословят…»171 приводило меня ребенка в умиление, и казалось, что «Христосик» миленький, чуть ли не товарищ по играм детским. Казался близким, родным, доступным и… _В_е_л_и_к_и_м_ _Б_о_г_о_м! Слушала, и сжималось сердце. Ночевать ушла к одной армяночке, звавшей меня давно. Болтушка… «кавалеры», флирт и т. п. темы. Томилась у нее. Устала. Отказалась от кофе, чтобы заснуть. Придя, однако, к ней, установила, что потеряла мою дивную серьгу (подарок мамы). По дороге от церкви до нее… Хоть плачь! Как они мне шли! Сегодня, как назло, одна дама (тоже причастница и тоже Ольга)172 говорит: «Тезка милая, хочу сказать, что Вы не только интересны, но — красавица (* Я не красива, но привожу ее слова как иллюстрацию к красивым серьгам и тому… что могут безделушки сделать!) (прости, что так пишу, но это буквально), носите эти чудесные серьги всегда и вуальку…» Увы, серег уже нет! Но это — искушение, не надо красоваться. Надо проще. И я принимаю с благодарностью урок. Ну, конечно, мы выбежали уж при первом свете искать, но… столько выпало снегу за ночь!.. Так надо, значит.

Хотела тебе писать с себя портрет в этих серьгах. Значит и это нельзя… Но все это не важно. Иванушка, горлинка, я не получила «Михайлов день». Неужели пропало? Ванюша, сейчас, как вернулась домой, — приносят твой цветок… Обнимаю тебя и цветы. Поцеловала их. Конечно, приняла в сердце, но браню тебя, растратчик! Прислали очень красивую азалийку, густо-розовую. Буду ее холить. У меня на них легкая рука. Свекор упрашивает взять и его, которые все гибнут, на «лечение». Получил ли ты мое?? Теперь открою: я просила А[нну] С[еменовну] взять для Е[лизаветы] С[еменовны] 20 марок для елочки тебе или хороших цветов. Она тогда, когда я истекала кровью, звонила маме и сказала, что ничего взять не может, но мы надеялись, что марки то хоть взяла. Когда мама, наконец, смогла от меня урваться в Гаагу за посылкой, то спросили и о деньгах. Не для того, что мне их надо, но чтобы знать, получишь ли ты елочку. Чтобы не терять времени, я 5-го же декабря писала Елизавете Семеновне, умоляя ее купить тебе от меня и то, и другое, а если мол, деньги не взяла А[нна] С[еменовна], то поскорее ответьте, чтобы я успела И. С. Ш. еще через магазин хоть послать. В магазине «Roussel» сказали, что о деньгах ничего им не известно, и я была счастлива, что, значит, взяла, мол!

От Елизаветы Семеновны никакого сообщения… Как вдруг дней через 10 письмо заказное от Руссель, а в нем 20 марок с сообщением, что M-me B[oudo] их не взяла. Я, конечно подумала, что, получив мое письмо, Е[лизавета] С[еменовна] спросила сестру, а та распорядилась мне вернуть деньги. Я горько была обижена… обеими. Ты поймешь?! Послала тотчас же тебе цветы через магазин, но там ни за что не ручались. Но вот вчера… пришел ко мне праздник: письмо (написанное 14-го XII!) от Елизаветы Семеновны172а чудеса! — Пишет мило, что с удовольствием устроит все, как я прошу, и что, хотя сестра и не взяла денег, «но это не важно и не спешно с отдачей» и т. д… Я ей несказанно благодарна… М. б. у тебя благодаря этому будет праздник! М. б. и меня вспомнишь с улыбкой, т. к. это мое вечное желание — елочка тебе. Как бы я ее украсила! Она обещала фрукты м. б. достать, т. к. я просила «что-нибудь и под елочку положить, что достать можно». Я ей тотчас же напишу, от всего сердца. Искала уже вчера и ищу, и буду искать оказии отдать ей «забытое» ее сестрой. Был ли ты в церкви? Здоров ли? У тебя все нервы, Вань! Утиши себя! Ох, меня вчера Марианна173 паприкой угощала. И такая досада, — полила этим соусом из пущей гостеприимности сугубо всю картошку и прочее. Ну, ковыряла вилкой: не могу обидеть, не могу и себе вредить. Кажется, прошло. Я никогда острого не ем и ни капли вина! Я знаю… Я очень берегусь. О. Дионисий[48] был очень ласков, нежен, — церковь была с начала обедни пуста, тихо, мерцали свечи сквозь елки, лампадки, и я рада была, что никто не видел моих заплаканных глаз. Плакала легко и благостно… И пришел мир! Я думала о тебе… Но звезд не было.

[На полях: ] Где-то столкнулись 2 поезда. В пути разговорилась с какой-то девушкой, и та меня на трамвай в темноте отвела, с чисто юной восторженностью. Обожает музыку, Чайковского и вообще наших композиторов и ласку перенесла, видимо, и на меня.

Обнимаю тебя радостно и нежно, ласково, тепло, от всей души! Ответь мне! Не оставляй мое движение сердца без ответа!

Оля

Посылаю цветок твоей азалии. Она очень хороша!

28