Чтение онлайн

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

Второй день Рождества Христова,

8 января 1943 1 ч. дня

Олюночка моя, свет жизни, цветенье моей души, благословляю тебя, радость моя! Такого _с_в_е_т_л_о_г_о, умиротворяющего, возносящего Праздника Рождества я не переживал, таким Праздником мира и благоволения, — несмотря ни на какие бури вселенские, — не жил годы, годы… — как это Рождество! И это ты, моя чудесная, даровала мне! О, какая ты удивительная!!! — какая несказанная… моя Олюнка. Как осветила, согрела, приласкала, утишила, утешила, зачаровала нежно. Ну, слушай, моя девочка, свет мой негасимый, целящий душу и все во мне. — Олёль моя… ведь, правда это, чу-до со мной сотворилось. Вот уже 4-й день — я здоров, я не верю, но это так. С первого дня Нового года, когда приехал инженер Пастак, товарищ по оружию в белой борьбе моего Сержика, и сказал: «вот привез… — хмуро так! — пустяков вам… морковь… сейчас натру, жмите и пейте… у Вас нехватка всех витаминов, Вы все едите вареным, так нельзя… и позвоню двоюродной сестре174, она, кажется —! — хороший врач…» На следующий день утром она является… — и — «у Вас нет никакой язвы! бы-ла… да… но больны Вы гастритом, оголоданием, нервное предельное истощение… я вас вылечу в месяц! Вы — здоровы». И… — с 5-го кончилось все. Ни ощущений болей, ни отрыжки, ни тошноты… Мне сделали три вливания под кожу «серум глюкозе», она — радостно! — схватилась за твой «Бисма-Рекс» (если найдешь еще — удержи для меня!), режим пока, недели две — без мяса, — но больше свежего творога! — да, найди-ка! — молока, масла, сливок, — словом, у меня большой аппетит, я ем сытно, — яйца, и слышу, как силы вливаются. Велела «Гемостил» или — «Селюкрин», больше, и я бешено хочу писать! Я уже много написал. Олюночка, Бог дал мне отсрочку, я напишу «Пути», _з_н_а_ю!!! И все. Боже мой, какой чудный был вчерашний день! Рождество. Отправив тебе 6-го письмо, — говорил, что принесли чудный девственный белый твой цветок — любовь, я зашел к Елизавете Семеновне. Она — «Вот Ваша елка, от О. А.! Сюрприз». Я не поверил глазам, словам… Елка..! И — какая!!! Елизавета Семеновна нарочно ездила в «Лувр», чтобы найти, выбрать… и как же художественно убрала! Я такой — высокого искусства — елки не видел… такой _ч_и_с_т_ы_й_ серебристый нежный тон, во всем… тихий блеск, девственность, нити, звезды, самые конфеты в таких тонах… — она _п_е_л_а, твоя Елочка! — пела молитву! — Елизавета Семеновна хотела сама с сыном нести ее ко мне… Пого-да..! — темень, ливень, болото — улицы… — я не позволил. И мы с юношей пришли ко мне, нес он. Поставили на стол, — у меня было все убрано, стояла кутья, взвар… — а сколько лет не было этого! — но в этом году я _п_о_ч_е_м_у-т_о —? — захотел!! Цветы, — твои — вне сравнений, это ты сама, твоя душа впорхнула ко мне белыми крупными мотыльками в европейской зиме — грязи! — и принесла сердцу покой и свет. Я взмолился к тебе… я молился за тебя, я молил исцеления тебе, детка! — и, умиротворенный, зная, что теперь я буду вполне здоров, в полноте сил, пошел ко всенощной, в ливень, во тьме. Чудесно. Я слышал Рождество, «Слава в вышних Богу…»175 — я молился за тебя. Олюнка моя… ка-ак молился!!! Вернулся, со свечками. Но на елочке были свечки, _в_с_е_ было в ней, на ней, — и — главное — _т_ы_ была в этой елке, ты была _в_с_я_ у меня. Такой тихий светлый восторг пел нежно в сердце! И я решил тут же… — завтра я сзываю друзей, и будет полная елка, и я скажу краткое слово о мире в моей душе, и я прочту им новый рассказ — «Рождество в Москве», (рассказ делового человека). Разослал экстренно приглашения. Моя старушка не приходила два дня, но я сам все сделал, сварил себе (по режиму)… был сыт, согрет, — это все ты, ты, мой Ангел! Такого Рождественского вечера давно не помню. Были Юля — а-катр[49], Елизавета Семеновна — ан-труа[50], инженер Пастак (брат его на юге, у дяди удар!) — докторша не могла, хоть и рвалась, очень важное у нее было прощание с друзьями! Меркуловы — а дэ[51]… — других не мог за краткое время вызвать, человек 5–6 не явились, м. б. были уже отозваны? — человек десять. Серова почему-то не было. Я просил пропеть тропарь Рождественский. Пели все. Зажег лампадку. Угощала Юля чаем, конфетами, кутьей, взваром, лепешками, зажгли елку после молитвы. И я сказал, кратко, — почему Елка и от кого. Я _з_н_а_л, что сказать, и если бы ты слышала — поцеловала бы меня. Потом я прочитал несколько стихов Ивана Ивановича мужа Юли, — все были поражены, ка-кой это Поэт! Я сумел его подать. И я напишу статью в парижскую газету о его поэзии. Это — но-вое! Вклад!! «Певец стихий и ледяной пустыни»176. Потом… — я прочел свой рассказ177. Ну, я с тобой всегда откровенен… — слушатели были _в_з_я_т_ы… Я сам был ошеломлен, как я мог дать т_а_к..? Вдумываясь, понял: чутьем, настроением душевным я выразил, кажется, гибель жизни, после ее плавного течения в дореволюционный период, — она «сломалась», «рухнула»… — это в самом конце рассказа передалось резким снижением тона, как бы — срывом в провал… — ну, представь — даровитый солист дает на скрипке что-то такое… чудесно уносящее, баюкающее, — «полноту жизни» закономерной и страшно яркой, и _с_и_л_ь_н_о_й, и вдруг — ло-пнула струна! Мое «сниженье тона» тупые критики-читатели могут принять за технически-психологически-ошибочный «срыв»… — не поняв! «Рассказ-то не вы-держан!..» Вот… — и этот диссонанс — _в_с_е! Читатель этого никак не ожидает. Как мы — от революции… — и вдруг, по голове, по душе, — до оглушения, до удушения. «С нами Бог…»178 — чудесное в Рождество. Теперь — нет, Бог _н_е_ с нами. С нами — тьма, дьявол. Он испепелил знамение Рождества в Москве — Храм Спасителя179. Тогда, до… — звезды пели. Теперь… они поют… пустому месту, а душа наша — в страдании и тьме. У нас нет Рождества. Но — придет срок… Я не предаюсь и не предаю читателя отчаянию… Чтение произвело на всех потрясающее впечатление. В одиннадцать разошлись. А я остался с Господом, с твоей исцеляющей Елочкой — с тобой, Олечек! Так мне уютно… так легко. Весь день — и особенно вечер я так ярко чувствовал тебя! Как благодарю безмолвно, целую твои глаза, ручки, склоняюсь к твоим ножкам, моя деточка. Ты меня озарила, сделала радостным — легким… — так мне тихо, хорошо… — не могу определить — _к_а_к_ мне… Ты будешь здорова. Я скажу Кларе Абрамовне о твоей болезни. Если бы ты могла с ней видеться. Напиши ей… — а? — пока? Ее адрес — 17, rue Saint-Saens, Paris, 15-e Docteur Claire Krymm. Я совсем здоров! Вот — 4-й день. Мне сделали три подкожных вливания «серум глюкозе», по 250 куб. см — для питания. И я… стал быстро — за 3 дня! — набирать вес! Вижу, как толще стали ноги… — чудеса!

Олёлька моя, я так хочу увидеть тебя! Я приеду, если ты не сможешь. Мне надо подписать с инженером запродажу литературных прав — части их! — буду хлопотать, хочу тебя видеть, и мы все скажем друг другу и — главное! — о «Путях Небесных» — роман я на-пи-шу! Как пахнет елкой, — тобой, — о, святая душа! Да… этот «жасмин» Пиверовский, неужели пахнет — жасмином?! Ждет тебя «Душистый горошек» — это — ты, мой душистый горошек! Пакетик золотистой карамели на меду, книга, «я»… и еще достал для тебя пакетики настоящих, из Виши — Государственных минеральных вод — «пастилль-Виши» — с вкусом ситрон[52], мяты и — хочешь, если любишь, — я — нет! — аниса?! При случае ты получишь. Я с удовольствием сосу одну — две, на ночь. Видишь, ты напрасно пеняла на Елизавету Семеновну. Сестра ее — та вся — «для себя», но все-таки она тебе кое-что доставила, при всей своей ленивой толщенности! (Она — 120 пудов весом!) — и мне, — лекарство, очень важное — «Бисма-Рекс»! А Елизавета Семеновна (в 1/2 фунта весу!) — в такую погоду, грязь, ливни, — моталась по Парижу, с Рустемом своим — сын, 19 лет! — очень милый, огромные глаза, _е_е… — Рустиком (как его зовут в семье, и я) И — все приложила, чтобы угодить мне — тебе, чтобы исполнить _т_в_о_е_ горячее желание. Ты понимаешь, _к_а_к_ _э_т_о — не _д_л_я_ _ж_е_н_щ_и_н_ы… а она все сделала. Олюша, конечно, она лишь самые чистые чувства, — приязни, дружбы — ко мне, м. б. несет в себе, — и только. Вчера она меня угостила булочкой, испеченной ее веской сестрой — та — объедала. Это — волшебство. Воздушная, чуть в ней масла, легкость, аромат… — самая лучшая «венская» булочка-румянка! Если бы моя старушка научилась! Но нужна высокая мука… и духовка… а у моей маленькой газовой печурки… нет. Я заказал в комиссионный магазин… оставить за мной, если будет. В Газовом обществе нет ничего теперь. А я так люблю булочки… ведь, я хочу отдать мясную карточку, взять на молоко, дополнительную — тогда мне дадут лишних в месяц 6 кило картофеля, 750 г сахара, столько же макарон и проч. мучного, и четверть литра молока в день. А возьмут — 600–700 г мяса за месяц и 120 г — сыру, который я не ем, — я держу режим: я ем только свежий творог, свежий сырок пти-сюис, — сливки. Тогда я могу из добавочного молока сделать в месяц 5–6 фунтов свежего творога! Прости за это «пищевое»… но — для меня теперь _в_с_е_ от этого зависит, — вся моя литературная работа, мой покой, моя радость тобою. Да, не так ничтожно и «низко», как болтали лицемеры — интеллигенты, — пища, «разговоры о пирогах». Я хочу об этом писать, и дам такие «блины»… такой «гимн»..! Увидишь. Ну, не насмотрюсь на тебя-елочку! Дышу ею, счастлив, как не помню — когда. И это ты сделала так со мною! А я — что я тебе послал?! Я уже обеспокоил Александру Александровну, прося выбрать цветы… боюсь, что не смог дать тебе радости Рождества. Но что-то мне говорит, что мое сердце тебе передалось, и бьется для тебя, в тебе! Чувствую, как ты слышишь меня… — ты покойна? Скажи, здоровье твое как? не утаивай, все скажи мне, я так тобой болел… — тебе странно, как я мог не писать тебе… но меня ударил ужас — тебя уже нет! Это обман, конечно… но я так поддался… «писать в пустоту… земную!»… И я написал маме. Предел отчаяния, итог моей разбитости от моей болезни. Теперь я у себя в руках. Я всякий суровый приказ врача выполню, лишь бы жить и писать. И тобой жить, тебя ждать. Не узнав тебя, не поглядев так глубоко и полно в твои глаза, я _н_е_ _м_о_г_у_ _у_й_т_и! Твой Ваня

Я подарил Елизавете Семеновне в Рождество — белые цветы, — сирень от меня ей на память за тебя — срезанные ветки, нарциссы и «вербы» — и это было ей доставлено в красивой — очень хорошей работы стеклянной вазе, в матовом рисунке и маленькой золотой арабеске. Она за хлопоты получила достойную награду. Очень ей приятно. Целую. Ваня

[На полях: ] Олёк — ты для меня — _в_с_ё! Ты послана мне Промыслом.

Дочего белоснежны твои рождественские «мотыльки» — цикламен, и как крупны! я их каждый вечер опрыскиваю и уношу в ванную комнату, — у меня хорошо топят, сухо.

Олюлька, в Рождество я надел твою синюю «крутую» фуфайку! Я был счастлив. Я не трону елочку до… до последней упавшей иголочки! Она — святая для меня!

Окончил «Именины»[53] — буду писать! Бешено хочу писать! Я — будто мне 30 лет! Сегодня выйдут «Именины» — вторая часть.

9. I.43 3-ий день Рождества. Я встал в 7 утра и пел, пел, пел… под Елочкой! Я — _п_о_ю. И сейчас сяду переписывать для тебя «Михайлов день» — все оставлю.

Олюленька, ты своим сердцем все Рождество мне вернула, озарила!

Оль, сейчас 8 1/2 ч. утра (9-го января), я съел 1/2 большой тарелки молочной овсянки с маслом, 1 яйцо всмятку, 1 — крутое, 3 сухаря, 2 чашки кофе со сливками и сливочным маслом, желе яблочное — и уже думаю о завтраке!

29

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

17. I.43 г.

Ванюша миленький, вчера твоя открытка от 11-го180. Ну, брось об «укоризнах». Я не хочу вспоминать о том провале, о том ужасном молчании твоем. Все хорошо теперь, все, дивно!!!! Это мне дорого стоило. Если бы ты тогда мою душу мог видеть!! Я поборола все свои решения одной только любовью к тебе, желанием беречь тебя, страхом напортить тебе в нездоровье. Но, довольно, довольно… Прошу тебя, однако, если можно, — не надо таких повторений. Это все от темного. Ванюша, как удивительно: в 1-ый или во 2-ой день Р. X. я тебе писала, или в прошлое воскресенье (?), что мне легко, особенно тихо, гармонично на душе. И спрашивала себя, не оттого ли, что ты снова ко мне светел?! Помнишь? И верно ведь! Как это дивно! Ничто не радует меня так сильно, как то, что ты был в свете Рождества, здоров что, что хочешь работать. Как это дивно! И ты был радостным у всенощной… и гости были… И так это славно, мило, так тепло. Я очень, очень рада! И я тебе писала, что и мне казалось, будто у меня гости, а никого не было… А это я у тебя была! Конечно! У _н_а_с_ с тобой были гости! Как это прекрасно, Вань! Досадно, что Анна Васильевна больна, что с ней? Опять ты замотаешься?! Береги себя, не воображай, что ты деревья можешь корчить![54] Будь осторожен с приходящим выздоровлением! Хорошо? Ваня, ну, а теперь расскажи о гостях. Все, все. Мне так хочется знать, будто и я была… И что ты про меня сказал? Расскажи же! Елизавете Семеновне я писала, но сегодня же еще напишу, ибо это я ей обязана, и только ей, тем, что ты был так радостен. И, Ванечек, не хвали елочку, как нечто моего вкуса, т. к. всю ее красоту создала ведь не я. Это она — твоя Елизавета Семеновна. Но я радуюсь, потому что через это ты был светел. Я хотела только, это мысль моя, но и труды, и вкус — это она. Так что не приписывай мне больше того, что я заслужила, т. е. — ничего не заслужила! Только обременила Елизавету Семеновну просьбой. Нет, твой цветок чудесный, — конечно, принес мне Праздник! Да если бы даже пучок крапивы был от тебя, я бы и то была счастлива! Между прочим, мне подарили на это Рождество в числе прочих вещей, — картинку-акварель: репей, цветы репея, только знаешь, такого колючего, — дивно![55] Извинялись, что _т_а_к_и_е_ цветы, но я в таком восторге. И у художницы, и у дарящей (не Фася!) — масса вкуса. Висит в моей комнате. Что может талант извлечь и из колючки! Но удивительней всего то, что однажды я, идя с почты (отправила тебе), мокрым таким сумеречным вечером, вся в думах о тебе, о солнце, вдруг увидала на дороге куст этих колючек. Не было уже ни одного цветка, ни одной зеленой травки (в прошлую зиму) и только этот куст стоял не померзшим. То был день не холодный, мокрый, весь в тумане. Туман пронизывал все, и с тополей над каналом капал в воду тяжелыми слезами. Ни души по дороге. Ни звука, только это шлепанье капель и мои шаги по асфальту. Встреча с кустом репейника… была именно встречей. И я нагнулась и сорвала его цветки. Они были мокры и свежи, эти ярко-лиловые нежные кисточки в сухой коричневой чашечке. Они дивно пахли медом и были очень красивы, оторванные от колючего, невидного такого куста. У меня тогда роились мысли… что-то будто напрашивалось (написать…), какие-то сравнения… Но так и осталось в тумане… Но я принесла их домой, более бережно, нежели несла бы розы летом… И вот, как ответ, эта картина… Кто-то еще, м. б. точно то же почувствовал, как и я и… воплотил. Так просто, так очаровательно… Ах, если бы я могла! У меня много мыслей. Мне тебя так недостает. Но я знаю, что ты очень занят. Я не могу тебя отвлекать. И лишь иногда, т. е. почти всегда, кажется, что я никогда, ничего не сделаю… Ты понимаешь, вся эта суетня меня съедает. Я хочу вставать рано, чтобы утром хоть работать. Я должна работать так, чтобы никто об этом не знал. Мне мешает иначе сознание, что они знают. Это м. б. глупо, но это так. Я должна быть совсем _о_д_н_а. М. б. взять мне «отпуск». Но мама измучается. А на прислугу нельзя оставить. Все теперь так сложно. Скоро опять молотьба: горох и овес, остатки, то, что на семена. Из всего Shalkwijk’a только у Арнольда комиссия признала их годными для семян, отвечающими всем требованиям государственной комиссии. Опять эта возня. Я не могу рано вставать: плохо сплю, часам к 3 ночи лишь засыпаю, тревожно и очень чутко. Утром разбита. Сердце меня беспокоит — опять нет воздуха… М. б. малокровие. Все делаю через силу, и нет желания куда-нибудь пойти или что-нибудь предпринять. Сережа зовет к себе, а мне прямо страшно подумать о поездке… Старею? Чудесный твой «Михайлов день»! Все у меня от него в восторге. Несколько раз прочла и маме и С. Ах, все хочу тебя спросить: где же муж твоей племянницы — поэт? Я думала, что отец Ивика — француз? Иначе, почему он Ives? Или она 2 раза замужем? Как жаль, что я не могу получить парижскую газету, — там столько твоего! Ах, если бы не было войны! Ванечек, я не смогу приехать к тебе: не дают виз, ни по каким причинам, личного свойства. Я отклонила возможность, тогда, через друга, а теперь никак нельзя. Не верю, чтобы и ты смог. Очень все трудно, да и беспокойно. Ну, надо терпеть! М. б. недолго будет так. М. б. и сможем еще повидаться. Я, для себя знаю, что, если бы я на что-нибудь была в искусстве способна, то от этой встречи все зависит. Я должна тебя увидеть. У меня так много вопросов, полу-вопросов, оттенков, о которых невозможно спрашивать письмами. Ты одним словом зажег бы во мне то, что сейчас тянет, не давая ни света, ни тепла… —

Ах, проглотила «Madame Bovary»181… Ужасно быстро прочла, хоть и на голландском… Но не жила. А «Войну и мир» оставила, не могла, вся душа изорвалась, я плакала вроде того, как над «Путями». Какая прелесть, как из сердца, как в каждом сердце должно быть есть, бывает такое… Ах, вот так же, как у тебя у Тоника… Я теперь ни одну твою вещь не могу читать, вот так же: оставляю, оттого что рвется душа. Я должна почти стонать от переполнения чувствами. Оттого, что я живу, живу всем этим, и все же… не могу жить, т. к. я — другое, в другом мире… И это мучительно… Не эти ли чувства будут владеть нашими душами и после смерти, когда вечный Свет будет манить нас, будет отвечать чему-то в нас, и все же, мы грешные не сможем вполне слиться в этом блаженстве со Светом, ибо мы темные. И м. б. оттого и есть так, что кому много дано, с того больше и спросится? Надо понимать, что чем больше у человека искры Божьей, тем сильней его тяга к Свету, и тем ужаснее разъединение с Ним из-за внешних пут, страстей ли, или чего другого, что мешает соединиться. Это думы мои вот в эту минуту, м. б. глупые, — они не продуманы, еще совсем «сырые». Прости, тогда, глупость! — Когда я читаю твое, то захлебываюсь в слезах. Ничего _т_о_ч_н_о_ не пойму. Но это дивно. И еще — я обожаю Родину. И все, что о ней, о Ней — так берет душу. — Мне не понравилась героиня Флобера. Написано прекрасно, мне очень нравится его стиль, хоть, опять-таки — это не оригинал еще. Но она… Нет, непонятна. Т. е. Флобер делает ее нам понятной, «события» развиваются очень последовательно, и психологически она очень выдержана. Но мне непонятно вообще: откуда такой тип женщины? Могут ли и у нас быть такие? Понимаешь, без любви даже к ребенку… Без единого укора совести… И ради чего? Нет, не ради любви, но ради колоссального эгоизма. В конце концов, это только эгоизм. Что должны были иметь в себе ее любовники? Ничего, кроме отвечающей ее вкусу внешности и уменья давать ей наслаждения. Я поняла бы все: и преступления даже, во имя любви, настоящей любви. А тут? Рудольф ли, Леон ли — все равно… Это чередование тоже очень характерно… Впервые в жизни — не почувствовала ни малейшей жалости к ней, уже загнанной жизнью. Читала и думала: «так тебе и надо»! Права я или нет? Ответь! Если бы она хоть кого-нибудь любила! Ведь это не любовь, когда она подыскивает обстановку для того, чтобы быть «счастливой», и даже ее любовник отвечает: «Но зачем же нам роскошь Парижа, — разве мы и здесь несчастливы?» Эта алчность к наслаждению, без всякого внутреннего содержания. У нее нет ничего, что освещает и освящает женщину в любви. И этот несчастный ребенок! Но я все же остаюсь под впечатлением книги. Хочу очень освежить французский и хочу много читать. Напиши же мне отзыв твой о Жорж-Санд! Ах, кончать надо, а еще так много надо сказать! Вань, мне не для желудка надо Виши. Или у тебя тоже почки? Почему ты их тоже принимаешь. Или это другое? Я пью Ersatz[56] — Vichy.

[На полях: ] Думаю о Дариньке, о всем, что пережила она в эти дни.

Обнимаю тебя, солнышко родное. Оля

30

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

28. I.43 10–30 утра

Ольгуночка, ми-лая, что я сделал..! Я закончил «Именины»! Если бы прочитал тебе… — а тебе так, как ни-кому другому! — ты меня о-чень поцеловала бы!.. Ладно. Подождем. Сегодня хочу написать статью о стихах нового поэта — Ив. Новгород-Северского. А там — «Масленица в Москве»182. Юля была замужем за подлецом-французом mr. Gentilhomme (!?), скряга, весь мир — для него только. Долго рассказывать. Получилось путного — Yves, от матери это, а от отца что было — тетя Оля выкурила. 2-й брак (сперва, до совершившегося по закону (о, французские законы) развода) с этим Новгород-Северским, это фамилия литературная!183 Мы с Олей были против. Я и не подозревал, что этот (запои и полу сумасшествие: 3 раза в сумасшедшем доме!) это талант! Долго рассказывать: случайность открыла мне глаза, (я пересилил себя и раскрыл его тонкую «книжонку»…) и — _н_а_ш_е_л! — Брось укоры. Знай, что я — Ваня, твой. Не пишу — весь в работе, вот. Но сегодня, отрываясь от запала, пишу, хочу с тобой. О елке, гостях — все написал. О тебе сказал… — самое чуткое сердце, которое отозвалось мне в горькую и жуткую минуту тоски смертной. Дар Божий. Та-лант. И вот эти цветы, эта елка. Мои мысли — устремлены к ней, я чувствую, что и ее ко мне — и сердца. Все. Словом, я был счастлив и светел. Да, ты была со мной. От того и читал я так, — _т_е_б_е_ читал! (Я напишу «Пути» — знаю!! Во имя твое. Теперь. То — во имя Её!)

О репейнике-татарнике! — все понимаю. Возьми «Хаджи-Мурат» Толстого184 — с него и начинается: эта «встреча» Т[олстого] с татарником на прогулке подарила нам чудо — «Хаджи-Мурата»! Вот — и тебе. Разберись в сем. И — _п_и_ш_и. Ты — дурёха! Ты — готовая, все можешь. Так дивно дала «встречу» с этим шершавцем и — все, туман, шорох капель, — за-ме-чательно. А потому, что не думала, _к_а_к_ писать. Брось, забудь думать, «как выйдет», не смей «оглядываться» — в соляной столб обратишься185. Это — закон. Понимаю, — трудно, это легко дается годами труда. Я тебе много рассказал бы — про _с_в_о_е. Забудь о форме! — Но, после, когда написано, вот… тут _д_р_у_г_а_я_ забота. А сначала — одно удовольствие — лететь душой, жить с тем, о чем пишешь. Форма — ва-жно! Но — _п_о_с_л_е. Надо говорить об этом. Нигде не найдешь — в теории словесности… — это дает личный опыт. Твой Ванька у себя учился. Для работы надо быть свободным, до-суг! Твоя бессонница меня тревожит — нервы надо приводить в порядок. У меня со сном неважно, но это потому, что — _г_о_р_-ю. — «Именины» — очень большой рассказ. Около 1600 строк. —

Поездка твоя в Париж, для совета со специалистами может быть разрешена, хлопотами того вашего друга семьи и на расстоянии! Добейся. На будущее рассчитывать, — а кто что знает?! Это меня ныне заботит, о-чень. О Бовари — долго надо. Ну да, страстная, жадная… — сказалось и чтение… Жорж Санд! Об этой… ну, на 3 с плюсом. Лучшее — ее деревенские романы186. Об их _д_и_к_о_м_ романе с А. Мюссе — у ней в «Elle et lui»187. У Мюссе — в «La Confession on d’un enfant du siecle»188. Оба врали по-своему. Вся в страстности, Жорж Санд (это псевдоним) разнуздала все «женское» в себе и отсюда ее гимн свободной любви, что ж… по крайней мере искренно. Но влияние ее было преходящим, хотя и очень губительным. Прочти «Историю моей жизни»189. Романы о «любви» (вернее — о страсти) — «Индиана», «Валентина», «Жак»190… Интересны мне были ее письма к А. Мюссе. Она меняла «со-ложников», очень часто. У талантливых _б_р_а_л_а_ и сюжеты, и — [выражения]. Часто жила отраженным светом. Она далеко не мастер. Не умела (не могла!) _о_ч_и_щ_а_т_ь_ вещи свои от мусора. Я бы послал тебе «Histoire illustre de la litterature France» (E. Abry — C. Audig) edition Henri Didier, Paris, 4-b rue de la Sorbonne. 275-e mille!! 386 illustrations[57], — но нельзя теперь не пропускают. И книга веская. Постарайся найти в Голландии. Или выпиши через Берлин. Тебе будет полезна очень. Это пособие для старшего класса лицея. Очень сжато и — исчерпывающе. Кажется без тенденций. Зато _в_с_е_ возьмешь и обновишь французский язык. Чи-тай, без словаря даже — вчитаешься! Через месяц все вберешь. Закажи Достать книжному комиссионному торговцу. Я недавно видел эту книгу, перелистал — главным образом интересовался иллюстрациями. В общем, это шари-вари[58]… всякого жита по лопате. Я люблю монографическое изложение, углубленное изучение автора. Бовари по природе своей — гетера (грошовая), такие всегда являются жертвами общественного «темперамента». Конечно, что такой мог предложить — аптечный пузырек, клистирная трубка?! Ну, и больная фантазия, и — индульгенция от Ж. Санд, пожалуй. Все.

Лепешечки Vichy сосу — не лечусь, а — приятно, чистый сахар и вкус или мятный, или — лимонный. Они еще и улучшают пищеварение. Я почти здоров, почти — говорю потому, что порой чувствую в желудке тяжесть, порой — легкие отрыжки, но они уже — без тяжелого отвратительного запаха-вкуса. Язвы _н_е_т. Докторша чудесна. Привезла мне бисквитный пирог — легкости небывалой. Творожок обеспечен… был у меня русский фермер-миллионер, читатель, привез… чудо! Ем с вареньем густым, как творожные сливки, — лечусь!! Зовет к себе — как потеплее будет — «выкупаю Вас в сливках, в сметане». Оль, «Именины»… — ах, как удались! — _з_н_а_ю. Послезавтра появятся. Все ждут, только и слышу, — как чудесно! Но что же скажут про последнюю часть?! Оля, целуй Ваньку! Стоит!! ей-ей стою твоего поцелуя, это же мой лавровый венок! — ты, моя красавица, моя жен-на, м_о — ж — н_к_а[59]. Оля, я так жду тебя! Напиши о здоровье! было обычное, нет??… Правда?.. Все. —

Сейчас посажу 4 гиацинта, твои. Они дали ростки — сильные. Не знаю, как надо с ними. Напиши. Глубоко садить или чтобы 1/3 луковицы наружу? Кажется — так. Твои белые мотыльки — поцелуи мои, твои. Мой вес, должно быть за 50 кило. А было 43! — 4 мес. тому. Я — жру! Иначе нельзя выразить. И такой аппетит! Все есть. Ем мясо, черный хлеб. Желудок работает как часовой механизм (вот уже 2-ю неделю). Приняла ли перед Рождеством antigrippal? Непременно! Я сегодня делал 2-ой прием. У Вас февраль — губителен. И — все. Почки… вся работа на них, кожа не испаряет в голландской тине — сырости! Нельзя тебе так жить. Пойми! Тебе бы — со мной — в горы, месяца на 2–3. Ах, если бы в Швейцарию! Хлопочу о визе. На — ура! М. б. ты..? О, если бы. Мы исходили бы, с палками, — всю! И — учились бы друг у друга искусству и проч. Оль, су-нитрат висмута меня отравил. Сохрани мне Bisma-Rex, этот можно. Целую, прижимаю, сжима-ю!..