Чтение онлайн

С_а_м_а, дурочка, напиши «посажёному отцу», он сто-ит того! H_e_ жди. Тут нечего считаться. Ты добрая, рыбка… Как хочу ласкать тебя!.. Весь горю тобой, весь тянусь…

Сейчас отправил авионом[155] открытку переводчице, чтобы выслать немедленно тебе посылку — «богатую», разыскал, там хоть 1 фунт сахару. Вот состав: для Голландии: 2 фунта Шпейзефет[156] — что такое? по словарю — «питательное» что-то, «кушанье», «сладкое», ну, должно быть какая-то дрянь туманная, не один, а 2 фунта. 1 фунт росткафе[157], хорошо, не жарить! 1 фунт молочной пудры[158]… тебе ненужно, но можно для кухни, нелишнее, кисель там… блян-манжэ… или тебе мыться, на манер нероновой Поппеи477. 1 фунт сыру… — дай Бог — сливочного! 1 фунт САХару!!! — слава Богу, а то все 200 г. 1 фунт ри-су! — а печатают райсу, ладно, пусть «райсу», американская посылка, значит — райсу, как бы из рая. Пол-фунта какао, — пей — не жалей! Четверть фунта чаю. 7 унций — дураки! — шоколаду… зато — швейцарского! ладно. 5 с полтиной унций, а пишут «онц», — покельфлейш[159], болваны! — соли бы лучше дали. И 5 пакетиков буйонвюрфель[160]… ну, ладно, дрянь порядочная, но можно есть. Просил Мадам Др. Р. Б. Кандрейю — Ревекка Бернгардовна, — ишь какая! — Кандреиа, так и пишется, по авиону — немедленно дать заказ, в твой адрес. Хорошо, если не раскрадут, у нас случается, и в таком случае _н_а_д_о_ принять хоть «остатки», а то все пропадет, если отказаться: я так отказался раз, а _в_с_е_ — за страх и риск получателя, следовательно — кукиш с маслом. Главное, обрадовало меня, что шоколадка есть для малютки, пососать… ты лю-бишь, девочка, шоколад! Ах, как бы я был счастлив — послать тебе кило-два! Да это вояжеры твои — нет хуже. Сам я в Медон не поеду, к о. Денису, — убеди его, чтобы он ко мне заехал. Я у него был. И он все равно откажется взять что-либо. Знаю я его. Эта дура Б[еатрис] — ее бы в казарму, для «успокоения»… — да она дорогой потеряла бы духи… Толен… — нет, не поеду… безнадежно. Если он заедет, я могу напоить его чаем с вареньем и вручить духи и чего-нибудь. Мне — ничего не посылай, все есть, сверх, и питаюсь я, обильно. Только, _б_е_з_ _т_е_б_я, в глотку не лезет. Ну, даже красная икра есть, американская! Правда, она, кажется, дороже веса бриллианта. Но я не отказался, чтобы «поправить аппетит». Со-лящая, стерва… но я кладу 3–5 «рубинов» на здоровый мазок масла, и… с чаем! Старушка доковыливает ко мне дважды в неделю, хромает, ноги зверски болят, мешает мне писать, жалобами на боли. Хочу ее устроить в Русский дом.

Вчера читал малой компании первые 4 гл. 2-й ч. «Путей»… _в_з_я_л_о. И слава Богу. Так взяло, что… видел слезы. Был у меня о. Иоанн Шаховской, едет в Америку, просил «для издания» книгу-две. Пока еще не вырешено, но обещал ему «Пути» и 2-ю кн. «Лета Господня». Здесь безнадежно. Здесь скорей курочка бычка родит, чем книга родится. Да, еще в Испании, м. б. что-нибудь сделает о. И[оанн].

Благодарю, ласточка шелковая, за твое поздравление, — напиши мне нежное письмо. Приласкай. Счастлив безмерно, что ты бодрая, хочешь жить и работать. Что толку — про себя я — мучиться судьбами человечества! Не исправишь его судьбу… Что тебе писал «о мире»… м. б. удастся выложить в статьях… в Америке! О. И[оанн] там будет издавать что-то… для внедрения православной культуры и православного Лика России. Еще раз: не думай о далеком путешествии, — в лучшем случае — разочарование и болезнь от «видений», в худшем — свалишься там, — и хорошо, если попадешь в больницу… Оля… отчаянное положение… одичание! разгром. У простых людей такое «вырывается из уст…»! Пойми: даже… у простых. Родная, неси в сердце святое… храни… вызывай воображением, как аз грешный.

Но довольно… Во мне столько нежности к тебе, я оголодался… и теперь все во мне слилось в — _т_е_б_е. Да, хоть издалёка поцелую… «нахолостую». «А кУму не сенца… — хотелось бы мясного… да… „про запас“ Лиса — ни слова!..»478 А-а-а-а… запас-запас… да не про нас. Вот идиот!.. Молодая душа… дурацкая… _ч_е_г_о_ думает..! Акварельку пришлешь… — поцелую миллион раз, до «расцеловки»… до… разъятости… до… — обмиранья.

Чудесны цветы… — мне Юля привезла… — но ты лучший из всех… Дурка, душись, все духи вылей на себя! Для тебя я ездил искал, «вырывал»… а ты… хранишь. Изволь для меня, — !!! — душиться до головокружения. «Душистый горошек» все томится, слышу — шепчет: «хочу… вылиться на девочку Олю… на ее нежное тельце… на ее головку… умную… а ты меня держишь в ящике, где белье… чистое, правда, но в ящике! распакуй, мне душистому, душно!.. я люблю солнце и женские глаза… (* Ка-ков! А я и еще что-то, — душку, душу, сердце, и… — жгучесть чудесной.) я был когда-то бабочкой… порхал по ветерку, покачивался на своей шероховатой ножке… я хочу _о_т_д_а_т_ь_с_я… — ишь, чего захотел! — _е_й_… пусти меня… вы-пусти… и я так задышу… задышу… — это моя песня, моя молитва!..» Ольга, да скажи тем идиотам, кому-нибудь, — пусть кто-нибудь заедет. Жду, когда бы можно было послать пакетом.

Ольгуличка, как люблю!..

Твой идиот В.

Что за день! 4 часа, сколько солнца. На воле — до 20. Мой лимон растет, и пальмочки.

105

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

19. Х.45

Родной Ванюша, не знаю, с чего и начинать. Ежедневно и ежечасно рвалась тебе писать, но… захваченная рукописью твоей, хотела писать ее закончив… Получила 10-го окт… Спасибо, спасибо, спасибо!!!! Неотрывно, как и первую часть, я ее так, ткнувшись на свою постель (ибо как схватила у почтальона, так и «удалилась в келию»), и, просидев на краешке, запоем и читала, забыв все… Я нахожу, что II ч. прекрасна. Ты все чего-то куксился, что… «не длинно ли»? Ни малейшего чувства о длинности не возникает. Прекрасно. Я довольна всем… ходом, рамкой, красками, не говоря уже о содержимом. Оно… выше похвал. Именно это глупое слово «довольна», — (пусть не покажусь тебе заносчивой) выражает тут хорошо мое чувство относительно всего «прикладного». Я часто думала: как будет то или это… воображала себе… Превосходно ты Дашеньку «растишь», и Виктор — мой любимец, хорош. Очень верно, не поспешно, но очень последовательно его прозрение, восхождение за Дари. Это трудно, рискованно было давать?? Ах, как ты там о грибах и прочем… Ваня, Ваня… Ты сам живешь и чувствуешь с ними, в них. Как рада я, что Виктор именно пошел за Даринькой. Не знаю почему, — нравится он мне с самого начала. Я еще больше тебе напишу, конечно, о романе, перечитав еще и еще… Вся эта неделя сплошь эмоции такого высокого калибра. В воскресенье вдруг забежал Dr. Klinkenbergh, — только что вернулся из Швейцарии, ехал к умирающей его приятельнице. Передал всем нам по письму от И. А… Сережи не было дома, и до вчерашнего вечера мы не могли еще узнать, что в его письме стояло. Читали друг другу, наслаждались, толковали, перечитывали. В среду Dr. Klinkenbergh заехал специально рассказать о своем свидании с И. А. и просидел вечер. Он по-юношески взят Иваном Александровичем, как-то влюблен в него, не мог связно рассказать, перебивал сам себя. Привез мне 3 книги его… самых-то хватающих сердце. Все на немецком языке… Klinkenbergh читал их уже в Швейцарии, — обворожен, бия себя в грудь, вскрикивал, что обожает русский народ, что от общения с такими людьми, он стал богаче духовно, стал лучше и чище. Это такой-то сам святой! Он удивительно прост, доступен даже слишком. Хамы наступить ему на ноги смогут. Что-то его И. А. обо мне расспрашивал и о всех. Не знаю что. Dr. Klinkenbergh сказал: «я все рассказал, что знаю». Dr. Klinkenbergh преувеличенно хорошего мнения обо мне, это напрасно, я ценю больше объективность, а он создает какие-то свои убеждения о моей «доброте». Он приехал к нам от умершей только что его… не знаю, кто она ему была… во всяком случае, друг. Он прекрасно говорит по-французски, и если бы ты ему написал, то, уверена, он был бы рад. Только не упоминай ничего об умершей, что ты о ней от меня слыхал, — в Shalkwijk’e и то уже достаточно ему было горько от всяких замечаний и недомолвок по ее и его адресу. Мне было бы неприятно, если бы он и во мне увидал «кумушку». Я ему о тебе говорила, какой ты исключительный писатель. Он тоже, как и ты, советует мне работать над писанием.

Ванёк, Ванёк, опять ты за подарки! Душистый горошек обожаю, но… зачем ты?.. Толен на тебя произвел лучшее впечатление479, чем ты ждал? Я же тебе уже о нем писала, что за зиму увидала его ближе (еженедельно ездил ко мне за провизией) и узнала с другой стороны. Фася недалекий, хоть и милый человек. Она его ничуть не понимает и всем, даже малознакомым сразу же представляет: «Мой муж очень добрый, всем помогает, но… знаете, у него ужасный нрав и т. п.». Этим летом он признался мне, что живет в вечной тревоге за Фасю, т. к. только он знает диагноз врача. У нее падучая, и она сама не должна этого знать. Только режим и покой могут ее спасти от частых припадков. Он боится панически, чтобы какой-нибудь профан-врач не бухнул ей об эпилепсии, т. к. очень хороший специалист от этого велел ее беречь. А Фася беззаботно утомляет себя ерундой и болтовней, стремясь вечно выискивать новых и новых врачей. Русские ее друзья бывают обычно долго и во всякое время и потому, естественно, вызывают раздражение мужа. Он, конечно, голландец, со всеми присущими им, и нам чуждыми, свойствами, но он любит ее очень, вечно озабочен ею, и, кроме того, он застенчив. Оттого и его неуклюжесть. К, нам, и ко мне в частности, он очень мило относиться стал с зимы, стараясь отблагодарить (сверх платы) всем, чем только мог.

Фася его совершенно не знает, и когда-то увлекалась пустеньким музыкантиком… Часто плакала, чувствуя себя под «гнетом» мужа. Он строго ей запрещает нарушать режим, для здоровья ее, а она видит в этом только его безграничный деспотизм.

Ванечек, твои советы мне удрать от сырости я понимаю, но это невозможно.

Все наше житие держится только беспрестанными заботами о хозяйстве меня и мамы. Никого мне не найти, чтобы заменить нас (ибо я не смею и думать взвалить все на маму), — прислуги избаловались легкой жизнью донельзя. В Голландии нет такого угла, где бы топили вдоволь. Электричество дают так мало, что один вечер с радиатором лишил бы нас всех света. Я все время думаю о хорошей прислуге, чтобы освободиться, но, увы, это только мечта пока. Ведь все сами: и стирка, и шитье, и чинка (!!), ужасная чинка одежи (!) все на мне. Когда сама не стирала, а брала девчонку, то все белье воняло мылом, и я его потом перестирывала. Кроме того, массу тратят всего. Что взять с наймита?

Зимой все будем сидеть у одного стола под одной лампой. Не мыслю себе возможным работать. О ферме писать мне кажется интересным и заманчивым. Начала бы тогда издалека: как мы вообще на нее попали. Промысел и чудо Божие было. И хотела бы чуточку дать общего здешнего быта, чуточку семьи и родовых фанаберии, о сусальных типчиках-«героях» в павлиньих перьях и т. д.

Потом у меня целая серия рассказов давно уже просятся наружу. Назвала бы «Натюрморт». О здешних «мертвецах». Наши жадно ждут всего «о загранице». Надо им знать правду. Выздороветь кое от чего и поучиться кое-чему тоже. Но когда, когда? Когда возьмусь за акварель тебе? Безумно сама хочу. «Для» Dr. Klinkenbergh’a давно один рассказ писать хотела, и тоже не могу собраться. Вернее, из его рассказов вычерпнула тему. У меня гостит моя золовка. Порой жалею ее, порой злюсь. Все они горя не видали, оттого и бесятся с жиру. Отчасти… Ее усталость я понимаю и за нее жалею, но есть и другое. Блажь. Они жили близ Arnhem’a и Apeldoorn’a. Возьми карту Голландии и ты увидишь, где Garderen, a если его не пометили, то смотри, приблизительно, м. б. стоит Stroe или Putten? Последний почти целиком сожгли немцы. Мы живем между Utrecht и Culemborg. Shalkwijk длинная деревня, вдоль канальчика и тянется на 4–5 километров… Ее, противоположный нам, конец упирается в реку, Leek, собственно продолжение того же Рейна. От Утрехта 12 километров на юго-восток должно быть, или больше на юг.

Нас залили рейнской водой. Осень в этом году не золотая. Листва скрючилась и падает какими-то серо-грязными обрывками на землю. Этого очаровательного золотого туманца над водой не было и нет. А я так любила в светлое сентябрьское утро сквозь осиянный розовым солнцем туманец видеть золотую сетку. Даже каштаны, всегда такие красивые, как-то очень затрапезно оголились.

Но представь: на полупогибшем моем жасмине, где появились в 2–3 местах несколько листочков, вдруг вылупились бутоны цветов! Как жизнь берет свои права! Как это трогательно и мило. Ах, как предвкушаю твои гимны всему в чудесных твоих «Путях Небесных»! Лучшей книги я не знаю.

Обнимаю тебя, мое любимое солнышко. Твоя Оля

[На полях: ] Умоляю тебя, Ванюша, не шли мне ничего из съестного и сахару не надо! У нас все есть!!!!

Если моя американская золовка пришлет мне фильмы[161], то снимусь в русском костюме для тебя.

106

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

14. XI.45

Дорогая моя Олюша, прости: всего было — мешало написать тебе. Недели две болел, — режим нарушил, валялся. Но, главное, _с_н_о_в_а_ перерабатываю и переписываю «Пути». То, что у тебя, это лишь «черновое», я торопился слать тебе, боясь _в_с_е_г_о, — а теперь жму и влагаю, так что разбиты главы, добавляю, _я_с_н_е_е_ вижу — _ч_т_о_ надо. Глав выйдет не 27, а свыше 30. Теперь, отделано и переписано нерушимо свыше 100 стр. 2 недели чинилась машинка, было много корреспонденции, срочной. Когда _в_с_е_ будет закончено — 2-дя часть — пришлю тебе, но ты мне верни, т. к. у меня всего 2 экз. — из-за бумаги и — нетерпения. На днях ты должна получить посылку — без возражений! — нового состава — типа «Вашингтон», т. к. прежний состав изменен, — это очень часто теперь в обществе, которое посылает по заказу Швейцарии. Но там почти все стоящее.

Получил нововышедшую книжку из Швейцарии — «Ам Меер» — «На морском берегу», по издательским условиям — с купюрами, маловажными. Как-нибудь соберусь — вышлю. Моя переводчица парижская480 очень затянула работу с переводом, а ее ждут в Швейцарии — ознакомиться. Опять канитель с фильмованьем, — надоело мне все это, особенно когда я _в_е_с_ь_ в работе над «Путями». Это хорошо, т. к. я с этой — «правки» — какой уже! — с разбегу — в 3-ю часть! Такой характер: не могу отходить, иначе охлаждаюсь, и надо долго «включаться».

Страшно мешает — должен сам себе все готовить, для питания, — старушка — два раза в неделю всего. Это мое му-ка! Снова, на зиму, разделил квартиру, ючусь в половинке, чтобы согреться. Холод — яд мне. Тревожусь за тебя и — негодую — на тебя же! Смо-три… сырость все в тебе может сломать. Хоть на 3 холодных месяца уезжай в тепло. И начни писать. Мне надоело об одном и том же… Нет, все не так: совсем не надо начинать с «адама»… — о ферме: как «мы приехали» и прочее. Чушь! Тогда начинай уж с прабабушки… _Н_а_д_о_ — начать «в ходу»… ферма _ж_и_в_е_т… и дальше, кусочками, можно вписывать, что потребуется. Пример: _к_а_к_ начал я «Солнце мертвых»… Главное — живая жизнь «фермы»… а «ферма» — это как бы символ — для тебя, внутренней, — а уж плевать, как читатель __п_о_й_м_е_т. Понимающих — 1 процент, всегда! Ты не сознаешь еще, какой тебе про-стор! — в этой работе. Обо всем можешь говорить… вплоть до «тупиц и скряг жизни». _Т_ы_ — _л_ю_б_и, о чем пишешь, страдай вместе со всем. Когда втянешься — увидишь, как _л_ю_б_и_ш_ь_ и заставишь полюбить и со-страдать. Мелочей нет для жизни — все _о_д_и_н_а_к_о_в_о, до сгорающего в огне прутика! Ты «фермой» можешь дать _т_а_к_о_е_ опустошение _ч_е_л_о_в_е_к_а, и такое его — наполнение! Камень и — _с_е_р_д_ц_е! Я уже _в_с_е_ вижу… И если бы я хоть в одну десятую знал «технические», т. е. бытовые условия ваши, и не было бы у меня «Путей», я дал бы «ферму»! Не разбрасывайся. — Чудесно твое отношение к людям. В частности, хотя бы к этому свекру… Иначе бы ты не была _О_л_е_й. И плюй на все злыдни. Оставайся собой. И будет прекрасно. — Горе мое, боль… — снова испортилась машинка! Не вскакивает «язычок», через который протянута лента, не прыгает, не поднимает ее, и рычажок с буквой — бьет в пустое место! Что за досада! Насколько опять я выбит из колеи! Сейчас должен идти к переводчице, она [мне] носила чинить к своему мастеру! Это ужас для меня. Я заболею снова…