Чтение онлайн

Спешу с письмом. Ивик завершил на днях Sorbonne, с отличием, — и — для меня нежданно! — уже «professeur» в College Jean Baptiste Say481 — одном из лучших парижских коллежей, — читает математику, физику и химию. (3 дня в неделю только, пока «выгоняет» 7–8 тыс. фр. в месяц.) Вот, 2-ю неделю — учит в гимназии, (это редкость, сразу — в Париже! без всяких «связей»). И не может расстаться с университетом: теперь в свободные дни слушает «атомическую физику» и «теорию вероятностей» — его тянет _н_а_у_к_а, _ч_и_с_т_а_я, — хочет после в Америку, там много богатейших лабораторий, институтов… Это для меня — радость в пустоте дней. Ах, машинка!.. Ну, что мне делать? Ладно, никакому черту не удастся сбить меня с пути к «Путям Небесным». Лишь бы «живая машинка» не сломалась! Милая, не буду писать твоему доктору… подумал: за-чем, может принять за непрошеную навязчивость. К чему ему мое славословие? Он не нуждается в этом. И перо препоганое! Не твое: твое «мажет», надо править отдать, а это — ку-да ехать! А как я «въелся» в «Пути»! — Теперь — остынет…

Прости за сумбурное письмо, я раз-б-и-т!.. У меня (мой малый «обиход»!) погибли вышедшие финиковые пальмочки (грел их на радиаторе и поджег им корешки!) Но лимончик — хорош. Ну, теперь уйду весь в чтение до машинки. 3 день болей нет. Нет, теперь я весь буду в режиме. Но — самое мне необходимое… — _я_й_ц_о_ — не достать теперь… — _н_и_г_д_е. До Рождества. Целую. Твой Ваня

В комнате +15. А какой счет мне подадут за электричество! Жгу — прогорю — зато руки не гусятятся. Не ленись писать мне и — всем. Жду радостей — твоих акварелей. Давно жду.

Духи-то… хороши — как? И какая там «бутыль»! — чушь.

107

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

29. XI.45

Мой дорогой Ванюша, наконец-то я получила от тебя весточку. Я совершенно измоталась, ожидая ее и недоумевая, что с тобой случилось. Я хотела подождать еще 1–2 дня и написать кому-нибудь с просьбой сходить к тебе и узнать в чем дело. Я устала ждать. Измучилась. Ты злой, нехороший, — я понимаю, что ты ушел в работу, но хоть одно слово в открытке ты бы мог черкнуть. Я больше 5 недель ждала. Теперь волнуюсь за твое здоровье! Ванечек, берегись! Я не сержусь, хоть и ворчу. И слово «злой» — больше так, для ласки. Какая обида, что у тебя яичек нет и достать трудно. Я хотела с Толеном послать, но его жена сказала, что т. к. он аэропланом летит, то его багаж очень ограничен, да и боятся мужчины возиться с такими хрупкими предметами. Я уже с ним по этому поводу и раньше говорила, даже мое крашеное, пасхальное не хотел взять. Досадно. У меня есть еще десятка 2 яиц, от старых кур с лета, а новые еще не начинают, — поздние из-за воды. Обычно начинают нести молодки уже с октября. Но мы сами почти никогда не едим яиц (я их терпеть не могу), — я бы все их тебе с радостью послала!! Дают ли у вас яичную пудру? Здесь ее давали — очень вкусно можно ее в разных видах кушать. Прошу тебя очень, очень не высылать никаких посылок через Швейцарию. У нас «жить стало легче, жить стало веселей».

Серьезно: дают и сахар, и конфекты, и масло, и соли немного, и спички, мыло, рыбы немного, мяса чуточку и хлеб чудесный белый. Т. к. у нас урожая не было, то мы тоже по карточкам получаем. Хлеба достаточно. Скверно то, что коровы начнут телиться только с конца марта — значит всю зиму без молока. Все из-за воды. Они до половины лета глодали пастбище голодное за 7 верст от дома. Ни о каких их «свадьбах» нельзя было и думать. И то еще чудом одна в марте будет. Фруктов нет совсем, но это все пустяки. Из Америки мне золовка прислала витамины, — глотаю. У нас теперь все, все есть. Ничего не шли. Даже шоколад дали! Dr. Klinkenbergh говорил, что он в Швейцарии из 7 дней недели — 2 голодал. Очевидно как чужестранец. Ни единой конфетки не мог купить, только видел их в витринах. Кстати о нем: конечно, Ванюша, не тебе ему «похвалы» писать (тут дело не в том: «нужны ли ему твои хваления»). Не в похвалах дело, и я никогда так не понимала твое движение ему писать. Просто я считаю, что кусочки золота в современном мусоре должны как-то соединиться воедино. И ты, и И. А., и Klinkenbergh — вы золото, и мне радостно было бы (да и не обо мне тут даже речь), за общее благо, принципиально было бы чудесно, если бы такие люди духовно соединились бы в единый слиток. Я глупо пишу и не могу выразить того, что хочу сказать и думаю. Но ты поймешь. На днях было письмо от И. А. и вот слова о Klinkenbergh: «Клинкенберг превосходная личность с автономным стоянием, чистым сердцем и глубоким созерцанием. Не хотелось расставаться с ним. Это Вам его Бог послал». И это, конечно, все верно.

Я его давно не видела — он больше не ездит в Shalkwijk после смерти его друга — сестры милосердия. Он хорошо, сердечно и честно относится к нашему. Без зависти и злопыхания, как большинство.

Получил ли ты мою мазню акварелью? И что? Или настолько ничто, что и не пишешь? То дерево, что тебе послала, давно меня привлекало, и оно у меня включено в несколько тем. Не знаю, почему оно влекло меня… Не знала, а вот сегодня знаю: его срубили! Вот как нужно не терять момента даже и с деревом… может уйти. Странно… отложи я, так бы и не вышло ничего. Точно так же в 43 г. я с ума сходила по тополям старым и всюду их совала. Их тоже очень скоро после того срубили.

Эх, жизнь! Так вот и все в ней!

Я очень хочу писать, как никогда, но и как никогда загружена всяческим. Я очень трудоспособна все это время, очень, внутренне настороже, нервна, но так загружена. И все как-то тоже нужно. Хотела снять комнату в городе. Куда там. Все забито. Да и холодище. Теперь мы в погоне за топливом. Дров всюду ищем. Ваня, и сама бы бежала от сырости, но пойми, _н_е_к_у_д_а! Здесь нет квартир, ни Hotel’eй, т. к. масса разбито и масса занято канадцами482. Знаю, что вредно тут жить. Ты даже и не представишь, как у нас сыро. В столовой обоев уже не видно почти — сплошь разные фигуры плесени. Электричество очень скудно. Я не могу рисковать перерасходом и быть отрезанной. У нас ведь скот во дворе — туда не мало идет энергии. Нельзя остаться без света. Фонарь (безопасный) за прошлую зиму так «износился», что его нельзя жечь, да и нечего. Нет карбита, его сожгли мы в доме в ту зиму. Мне жутко ждать зимы и думать о холодах… Гостит свекор — предобрый старичок. Ездим по докторам. Боюсь, что серьезно с ним. Кажется, грудная жаба. Мне искренне его жаль. Подумываю и сама показаться сердечному специалисту, — я неважно себя чувствую. Так хочу отдыха. В день похорон приятельницы Dr. Klinkenbergh’a я нарисовала одну безделку. Ее видел Dr. Klinkenbergh. Настаивает, чтобы работала, советует также отдать в журнал мои немецкие безделки, когда-то данные ему. И вообще, твердит: «работайте, работайте»! Когда и где? Ах, время, время!

Целую тебя. Твоя Оля

Посылаю одновременно письмо, отданное было девице Беатрисе483. Она не поехала и прислала его и мой подарочек тебе обратно.

Сожги его, т. к. Б[еатриса] больна «тифоидом».

108

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

15. XII.45 4 ч. дня

Дорогая моя, голубушка Олюша, — и виноват перед тобой, — когда еще получил твои чудесные этюды-акварели! — и — без вины виноват! Оля, родная, я так болел все эти недели, так был _б_е_с_п_о_м_о_щ_е_н_ и так — одинок!.. Надо знать _в_с_е, как я тяну дни… И никого не смею винить, — все так придавлены трудностями сей исказившейся и почти все и всех исказившей жизни. Надо еще радоваться и дивиться, что сохранились еще люди — ч_е_л_о_в_е_к_и… Ночами я сидел, корчась от болей, зажав рот, чтобы не… выть. Теперь, благодарение Господу, мне лучше, вот уже дня два боли оставили меня, я чувствую охоту есть, я много ем… т. е., для меня-то много, — я, вообще, умерен в пище, хоть и «кулинарю» в иных рассказах. Старушка заболела, и я один за все-провсе. И Меркулов заболел, и Юля — добрая душа — не может навещать чаще раза в неделю. В воскресенье, 9-го, только что зашел доктор, со мной вдруг стало плохо… он едва довел меня до постели. До обморока не дошло, но такое состояние, будто меня опрокинули, в голове и шее — что-то не то… слабость… и — получувствие. Он дал мне пилюльку «солюкамфр», — я давно не принимал, а мне надо ежедень… Сказал — «оголодание, так нельзя». Сам знаю, но когда были боли — я не мог питаться, а чай и сухарики с куском сахару. Ушел он, а я оправился, стал топить печку, выпил чаю… зашел он уже ночью, возвращаясь с бриджа, нашел меня хорошо, и просидел до 2. Без него я мог даже наскоро, на решетке, сделать [чуть] бефштекс, — есть страшно хотелось. Теперь ем… будто в порядке, — так что «хочу писать», — а это у меня «знак отпущения». Все было заброшено, как и я. О, если бы ты знала, _к_а_к_ я жил эти последние 2–3 года!.. И еще писал, и ско-лько!.. Знаешь, бывают дни, когда я хочу выть, выить… плакать неслышно — когда никаких болей нет, — _ж_а_л_е_т_ь_ себя. Оля, милая… не знают мои читатели, _к_а_к, в каких страданиях, в каких тяжких условиях жизни многое написано за эти последние годы. И знать им не надо. А эти дни я уже как бы оставил всякую надежду, что вернусь к работе. А сколько нужда грозила!.. ведь я же 5 лет ничего не мог заработать… а заграничные гонорары были закрыты… Не будь Юли — и… меня бы не было. А когда можно стало снестись с Швейцарией, меня _с_п_а_с_ дорогой друг Иван Александрович и — посылки, уже на мои деньги, — а то добился… А теперь все это минуло, вдруг меня вспомнили совсем чужие, шлют… а я раздаю, слава Богу, — куда же мне-то… я как курочка ем-то… Теперь на все есть и будет… — _м_о_е. И в самые острые дни не сожалел, что дважды отказался продать литературные права и дать на искажение «Чашу».

Ну… _в_с_е_г_о_ было. А ско-лько… се-рдце-то вынесло!., нервы. Один я знаю… Ну, довольно. Никому не писал больше месяца, даже по делам очень срочным…

Целую благодарно-нежно за твой подарочек — за акварельки. «Яблоня» — прекрасна, имеет свое «лицо». Молодец-Оля, дарование тебе дано, работай. И другие два этюда — очень недурны, мягки… «вымученности» не чувствую, вода отлична и _д_а_л_и_ — нежны… У тебя — _д_у_ш_а, ты мно — гое —!!! можешь создать. Но не бросай «слОва»… пи-ши! Почему-то мне чувствуется нечто «зимнее», чуть снежистое, где домик за каналом, против… топольков? Или — туманность это?.. Ну, целую ручку твою… и глаза твои. Молодец-Олёк! От сердца говорю… Вставлю в рамки, буду ждать… _ц_в_е_т_к_а.

У меня все же — маленькая радость: Ив мой — блестяще закончил университет… — с отличием, как бы магистр по физике и математике с химией, дорога открыта, к высокой науке — «на подлинного ученого», — уже «профессор» лучшего колледжа в Париже, — это же редкость, сразу, в столице, — и безо всяких «дэмаршей»![162] — отличием, занят три дня в неделю, отказывается от частных уроков, — масса просьб! — а недавно за партой сидел! — слушает в Сорбонне особые курсы… русской словесности и — теории вероятностей… — урывает у отдыха, а зарабатывает за 20 час. в неделю в колледже достаточно. Девочка — удивление!

Иван Александрович — истинный друг, большое сердце! Ско-лько он сделал для меня!., и все время заботится… понуждает и американцев — моих читателей, хочет найти в Америке издателя для русских изданий моего писания — здесь мертво-безнадежно, нет бумаги, ни-чего… даже электричество не дают в течение трех четвертей суток! Вот и живи…

Пришла ли тебе американская посылка, заказанная еще 17 октября! Я получил «датскую», по заказу цюрихских американцев-читателей… — ну, что я поделаю! Правда, масла у меня было мало… — а оно главное… яиц нет, но будут… вдруг открылся один русский читатель-шофер, — далеко от Парижа, уже два раза привозил по пятку… теперь куры бастуют. А яйца для меня — но лишь свежие, а лежалых я не могу… да они и бесполезны — _в_с_е. Меркулов, с глубоким бронхитом и больной ногой, все же приковылял и принес вчера жиго[163]. Я сдерживаю слезы, когда думаю нежно об Иване Александровиче. Оля — он — единственный во всей эмиграции, _п_е_р_в_ы_й, _с_т_о_л_ь_к_о_ создавший в нашем национальном, исконном… Я долго думал и прихожу к заключению: он — воистину — гениален! _В_и_ж_у, какие итоги… по людям вижу, по _с_е_б_е_ вижу… как он _з_а_р_я_ж_а_е_т! Он даст… о, Господи, помоги, — «о религии!» как — _н_и_к_т_о_ до него. Выпускает давно созданное — о трех писателях — Бунин, Ремизов, и — твой верный. Он весь в отдаче себя. И как же счастлив, что ему помогает указанное мною средство484 — экстракт ясеневого листа. И головная боль ку-да лучше. До чего он нежен ко мне! Это Господь дал мне счастье узнать его. В письмах, он — исключителен. У меня огромное собрание всяких писем… — но его письма — не письма, а непринужденность, острота, точность, яркость, — и какое постижение искусства! _с_л_о_в_а!.. Он, он мне дал добрую половину веры в творчество мое… ведь я, — признаюсь тебе, — весь в сомнениях, всегда мне _м_а_л_о, всегда недостаточно — в _м_о_е_м.

Знаешь, мне срочно надо чуть ли не шести лицам писать… — тебе первой пишу, чуть избавившись от болей. И как же хо-чу работать! Но… Оля, уже на склоне дней… только бы закончить «Пути»… Не кори твоего Ванюшу, — ведь ему иногда, с болями, в холоду, приходится в очередях стоять за молоком, да полуфунтом подходящей рыбки… и жаться от холода и боли. Но теперь я и дров достал… и почти все есть… лекарств иных не найду… Ну, Господь с тобой. Оля, беги от сырости и холода… ты можешь найти средства… уезжай в Швейцарию, там в санатории или на частной квартире перебудь зиму… Иначе — можешь _п_о_г_у_б_и_т_ь_ себя. Сделай это! Против «кровоизлияний» — помни! — витамин К — в конопляном масле, конопле, в свиной печенке, в ее жире, в томатах. Он еще мало — до 38 г., был изучен. Достань отличное исследование: «Ле витамин»[164], составители М-м Люси Рандуан и Анри Симонэ, изд. 39 г. Про-чти!