Чтение онлайн

– Ты бы еще побольше ногами махала, Сара,- недовольно заметила подруга, на которую выплеснулось немного воды.
– Влетит нам за это ...

– Не влетит, - отозвалась я. Шустренько сгребла осколки и выкинула их за окошко. А потом вытерла собственным подолом лужу на полу.

Нет улик - нет преступления.

А потом я взгромоздилась обратно на стол и задумалась...

Стало быть, это и вправду так. Я владею даром. Вот только что именно нужно делать, чтобы заставить магические силы действовать, я пока не понимала.

В высокое стрельчатое окно сочатся рассеянные лучи январского солнца, с трудом проникающие сквозь тучи, плотно занавесившие небо. Дневного света не хватает, а тонкие восковые свечи, быстро оплывающие и гнущиеся от пляшущего огонька, нам велено беречь, и оттого приходится подносить иглу и скользкую ткань к самому лицу. Длинная стальная соломинка оставляет на прямоугольном лоскуте весьма заметные проколы. До чего я ненавижу шелк! Грубо натканное полотно, из которого сшито мое платье, гораздо практичнее и удобнее; по крайней мере, с ним возится было бы легче; но всем нам, Служительницам, раздали именно такую материю - хрупкую, непрочную, скользящую - и велели шить, хотя никто не умеет делать это толком. Старшая наша, Ора, то и дело подходит к каждой из нас и поправляет работу. Хуже всех получается у меня.

Напротив меня сидит Мора. Ее брови хмурятся, в тонких пальцах снует игла, глаза низко опущены, а под глазами синеватая обводка. Волосы мягкими, чуть шелестящими на свежем сквозняке прядями ложатся ей на плечи и окутывают грудь и руки, мерно двигающиеся под слабое потрескивание огня в убогом камине. Сейчас Мора больше, чем когда-либо, напоминает мне заснеженную иву, клонящую в безмолвной и бесконечной тоске стан к черной кромке пруда. За эти дни Мора как-то странно похудела: сползающее с одного плеча платье открывает жутко смотрящиеся на белой шее темные круги - проще говоря, синяки. И длинные багровые полосы - кровоподтеки. Кто это ее так, я не знаю. А спросить боюсь: уж очень Мора стала нелюдимой в последнее время.

Теперь пришло время рассказать, для чего нам, собственно, вручили эти нелепые лоскутья, иглы и большую, на всех, катушку прочных ниток. Мы шьем себе балахоны. Длинные шелковые балахоны к приближающемуся празднику Черного Единорога. Не знаю уж, что там будет происходить, но Ирмис однажды принесла нам большой сверток, из которого выудила все эти вышеперечисленные предметы для рукоделия, и рассказала, что мы должны сделать. Однако ничего себе. До этого разнесчастного праздника осталась неделя, ни днем больше, а у меня еще ничего не сшито. Не проще было бы Ирмис соорудить балахон самой, хотя бы для меня - для самой младшей? Но нет. Теперь вкалывай здесь, словно служанка...

Своей мысли я не додумала - прямо на слове "вкалывай" игла больно вонзилась мне в палец. Алая бисеринка крови медленно оторвалась от кожи и упала на шелк, нарисовав на нем причудливый лепесток.

– Ора, нет, я так не могу, - простонала я, хватая со стола нож с узким лезвием - распороть в очередной раз запутавшиеся нитки и начать прошивать сначала.
– У меня ничего не выходит. Вот бы Ирмис этим ножом, да и Чародея вместе с ней!
– в подтверждение своих слов я воинственно взмахнула начавшей ржаветь железякой.

– Не кричи! В карцер захотела?
– оборвала меня Ора, вынимая из моей руки нож и не без труда распарывая ржавым лезвием мои кривые стежки.
– Когда я закончу, постараюсь помочь тебе. Мне еще рукава сделать. Сегодня работа что-то плохо спорится.

Угу. Это у нее-то плохо спорится. Все мы только приступили к основной части, а ей уже над рукавами работать пора. Вот что значит навык...

– До чего, однако, сложная это вещь - балахон, - посетовала я, рассматривая свой шелк, истыканный иглой. Мелкие дырочки расходились загадочным узором по длинному полотнищу.

– Сложная?
– усмехнулась в ответ Ора.
– Ты глупая. Вас бы всех заставить, как полагается, померять да раскроить, а то прямо без выкроек сшиваете материю так да этак и еще жалуетесь, что сложно.

Что такое "кроить", я не знала, но само это слово пробежало неприятным холодком по моей спине. Если уж по сравнению с этим словом мои мучения с иголкой - сущая забава... Я уныло посмотрела на чуть колышущийся в моих руках шелковый прямоугольник. Надо было ровно-ровнехонько сшить вместе два конца полотна так, чтобы вместо прямоугольника образовался цилиндр, далее сузить горловину и каким-то образом прикрепить стежками рукава и капюшон! С ума сойти! Представив, что у меня в конце концов получится и как я буду выглядеть в подобном изделии, я чуть не расплакалась от сознания непосильности своей задачи.

– Сара, ты чего носом хлюпаешь?
– заметила мое расстроенное лицо Лара, которая с горем пополам и с помощью Оры уже сшила мешковатый балахон без рукавов и капюшона и теперь занималась горловиной, собирая ее в длинные складки.

– У меня не получается, - пожаловалась я, в отчаянии отбрасывая иглу на стол.

– Такое примитивное задание - и не получается?
– упрекнула меня Ора, бегло окидывая взглядом свое изделие.

– Нет, - я вытерла нос рукавом одеяния.

– Давай я помогу, - послышался тихий, словно звенящий замерзшими капельками дождя голос. Я в легком испуге обернулась.

– Но, Мора ... ведь ты еще сама не закончила, - пробормотала я, страшно при том радуясь, что Мора заговорила. Та, однако, уже вынула из моих рук ткань, взяла иглу и начала молча выполнять за меня работу. Я пристроилась рядом, прижалась головой к ее боку и начала наблюдать за ее руками. Потом подняла голову и взглянула в лицо Моры - сосредоточенное и почти одухотворенное. С едва заметными впадинами на щеках и лиловой каймой под глазами. Вблизи я заметила, что ее щеки немного ... опухли, что ли?

– Мора, все ли хорошо?
– напрямую спросила я, уже понимая, что отнюдь не все хорошо. Слишком долго в моей душе вместе с невысказанными вопросами накапливалась тревога - она властно выползала откуда-то из глубин души и сжимала мне сердце тогда, когда Мора ночью, зарывшись в подушку лицом и обхватив ее руками, плакала в темноте, и тогда, когда она с отрешенными глазами неподвижно сидела передо мной и ее фигура вновь пробуждала во мне образ замершего дерева с протянутыми к воде сучьями-руками - жест такой, словно бы дерево хочет броситься в пруд и не может, и оттого в его неподвижном силуэте такая тоска... От перехватившего дыхание кома в горле мне стало больно при выдохе. А Мора, прижав меня к себе одной рукой, выронила шитье к себе на колени и, закрыв глаза свободной ладонью, тихо и сдавленно, вздрагивая и ссутулившись еще сильнее, зарыдала.

Незаметно подкравшаяся ночь черным бархатным пологом отгородила от утомленных глаз Брегира действительность, оставляя короля наедине со своими размышлениями и перенося в другое измерение... Здесь не было саднящей у сердца мысли о пропавшей девочке, не было тягостной пустоты дворцовых коридоров, не было глухой стены беспросветного отчаяния и обреченности в собственных глазах и молчаливой покорности судьбе - в глазах заболевшей тяжелым недугом королевы Джиньи. Судя по едва угадывающимся охристо-желтовато-восковым оттенкам, плотно покрывшим ее запавшие щеки, ей мало что светило. Жизнь стала безотрадной для королевы, еще молодой для того, чтобы умирать. В тускнеющем сознании Джиньи мир сузился до замкнутого черного пространства размером с колодец; стены этого колодца не пропускали ни капли света, ни соломинки надежды. Лежащие поверх одеяла руки королевы истаяли, истончились, а устремленный на них отчужденный взгляд казался холодным и равнодушным, как далекие ледяные звезды в куполе небес. Тихое отчаяние укрыло и разъедало теперь просторы этой страны.