Чтение онлайн

...Сейчас Давид Ломадзе, он же Вилли Гольдшмидт, перезарядив винтовку, готовился к бою, может быть, последнему.

И в это время подполз пожилой рабочий, тоже с винтовкой, устроился рядом:

– Товарищ Тельман! Передаю приказ штаба: немедленно отходи. Я заменю тебя.

Эрнст замешкался и услышал разговор, который теперь, в тюремной камере, прозвучал так, как будто все было здесь, наяву.

– Ты Вилли Гольдшмидт?
– спросил у Ломадзе рабочий.

– Да, это я, - ответил Давид.

– Ты видел Ленина?

– Да, я видел Ленина,

– Ты слушал его речь?

– Конечно, я слушал его речь.

– Он жал тебе руку?

– Да, он жал мне руку.

Рабочий помолчал, потом хлопнул Ломадзе по плечу:

– Что же, если суждено умереть, я умру рядом с человеком, который видел и слушал Ленина.

...Потом Эрнст Тельман узнал: тот рабочий погиб на баррикаде, прикрывая отход товарищей. Давид Ломадзе чудом остался жив.

Красный Гамбург, отступая, яростно оборонялся.

Да, они потерпели поражение. С самого начала восстание, не поддержанное выступлением пролетариата всей страны, было обречено. Однако оно явилось школой для грядущих боев, оно показало буржуазии, ренегатам из социал-демократии, всему немецкому народу да и всему миру, как борются и умирают за свои идеи восставшие рабочие.

«Мы извлекли уроки из кровавых боев в Гамбурге в 23-м году, - думал Эрнст Тельман, прохаживаясь по тюремной камере.
– Мы сделали необходимые выводы, и один из них: пролетарское восстание всегда - дело интернациональное. На помощь борющемуся пролетариату спешат братья по классу из других стран. Вот и сейчас, в Испании... Если бы вырваться на свободу!»

...О, будьте прокляты тюремные стены!

Из письма Эрнста Тельмана жене и дочери 3 марта 1937 года:

«..Какая все же пропасть колоссальная между жизнью на свободе, во внешнем мире, и жизнью в этом подневольном и мрачном тюремном мире! Как много страданий вынужден годами терпеть заключенный, не будучи в состоянии ни ослабить, ни предотвратить их! Разве поэтому не становится тем более понятным, что заключенный воспринимает и переносит те или иные тяготы гораздо тяжелее и мучительнее, чем человек, живущий на свободе, который в трудные часы жизни все же может искать и находить себе прибежище в перемене обстановки?..

...Часто приходится максимально напрягать всю силу духа и характера и полностью уходить в себя, чтобы преодолеть власть судьбы и не поддаться ей. Каждое преодоленное страдание прибавляет силы, увеличивает поток жизненной энергии. Даже если страдание тяжко, нужно стараться побороть его с помощью жизненной энергии и душевной силы, ибо в страданиях жизнь все же сохраняет свою ценность. Иной человек лишь в пучине страданий открывает самого себя, открывает в себе такие глубины, о которых не подозревал, открывает в этих глубинах такие сокровища, которые возвышают и вдохновляют его. Именно в отношении человека ко всей судьбе, в его уверенности в себе, постоянно и неразрывно связывающей должное и желаемое, и во всей мужественности его характера раскрывается его героическая сущность...

...Воля к самоуважению и самоутверждению, обнаруживающаяся в человеке, дает ему силу сопротивляться, чтобы не быть раздавленным судьбой. Ибо дуб остается дубом, где бы он ни рос. Какая неумолимо жестокая судьба с ее потрясающей повестью о страданиях, которые человек перенес, пройдя через самые тяжелые испытания на протяжении четырех лет заключения! Однако есть много-много людей, которым суждено нести и терпеть такое же бремя, как и мне.

Уже начинается пятый год заключения, а я не знаю, когда же придет конец этой муке!..»

...С утра была тяжелая голова, стучало в висках - повышенное давление. Не помогла пятнадцатиминутная зарядка, которой он упорно занимался каждый день. Уже давно отекло тело - сказывались недостаток движения и тюремное питание. Да, богатырское здоровье стало сдавать: несколько раз заболевал гриппом, мучили приступы гастрита. Все валилось из рук, даже чтение не привлекало.

Сегодня 18 апреля 1937 года. После обеда предстоит свидание с Розой. Хоть эта, единственная, радость.

Как всегда, на их встрече присутствовал следователь Хофман. У него была отвратительная привычка вмешиваться в разговоры Эрнста с женой или дочерью, задавать вопросы, провоцировать политические споры.

Свидания проходили в длинной унылой комнате, в которой стояли лишь голый стол да два стула, на которых сидели Тельман и Роза. Хофман обычно прохаживался вдоль стены, задавая вопросы или делая замечания.

Но на этот раз все было иначе. Роза, похудевшая, с розовыми пятнами на щеках, еще в дверях комнаты, не сдержавшись, почти закричала:

– Эрнст! Они забрали всю твою переписку!

– Как?
– Эрнст почувствовал, что ему не хватает воздуха.
– Как забрали?

– Вчера явились два человека из гестапо...
– Роза села на стул.
– Сейчас... Явились и потребовали, чтобы я отдала им все твои письма и открытки...

– И ты отдала?
– перебил Тельман.

– Они сказали, что в противном случае произведут обыск.

Эрнст повернулся к следователю:

– Господин Хофман, вы можете объяснить мне, что это значит?

– Охотно.
– Следователь продолжал равномерно ходить по комнате.
– Это, если угодно, оборонительная мера властей. Ваша переписка может быть использована подпольной коммунистической прессой в подрывных целях...

– Но ведь все мои письма и открытки трижды проверены цензурой!
– Тельман еле сдерживался.

– И тем не менее.
– Хофман мстительно улыбнулся.
– Распоряжение утверждено в высших инстанциях.

– Польщен!
– воскликнул Эрнст. Все клокотало в нем от возмущения и бессильной ярости.
– Режиму Адольфа Гитлера, крепкому, как сталь Круппа, по утверждению доктора Геббельса, угрожают письма посаженного в тюрьму Тельмана!

– Кроме того, - как бы не слыша, сказал следователь Хофман, - я уполномочен сообщить вам второй пункт упомянутого распоряжения. Отныне все ваши письма дочь и жена будут читать в полицейском участке по месту жительства. И там письма будут оставаться.

– Эрнст, что же ты молчишь?
– Голос Розы прервался.

Следователь остановился перед столом:

– Вы, господин Тельман, имеете что-нибудь сказать по этому поводу?

– Сейчас скажу...

Из ответа Эрнста Тельмана на письма товарища по тюремному заключению, январь 1944 года:

«...Эти письма были написаны с умом и весьма интересно, хотя бы для того, чтобы, насколько возможно, спасти их от конфискации, чего, несмотря на это, в ряде случаев не удавалось добиться. Эти письма, глубокие по содержанию, были искусно замаскированы политически и написаны с силой пламенной убежденности. В особенности важны были четыре письма, написанные в разные годы ко дню рождения моей дочери. С их помощью я воспитывал мою дочь из-за стен тюрьмы. В них к юности наступившей обращались годы бури и борьбы прошедшей юности, жизнь, созревшая в своем развитии, богатство накопленного жизненного опыта и знаний жизни - отец обращался к своему детищу. Но даже письма объемом от десяти до двенадцати страниц, где речь шла исключительно о мотивах творчества таких великих мастеров мировой поэзии, как Шекспир и Шиллер, были подвергнуты конфискации. Письмо о великом чуде XX века - о развитии Советского Союза, - надо полагать, так же не избежало этой участи. И уж совсем не приходится говорить о тех очень длинных новогодних посланиях, которые содержали обзор событий прошедшего года и анализ перспектив развития событий в новом году, - почти все они пали жертвой цензуры.