Чтение онлайн

В сей момент Родриго почувствовал на себе обескураженный взгляд, что отражал полнейшее изумление. Очевидно, глуповатый вид архитектора вызвал внутреннюю улыбку у понтифика, но он с талантом искусного оратора продолжил говорить, не изменившись в сухих чертах лица:

– Мы наслышаны о красоте и великолепии вашей дочери, а в недалёком прошлом имели честь воочию лицезреть её. И если бы сын наш…

Александр VI смолк, поджимая губы в недовольстве. Чезаре… Точнее, его упрямство. Оно как жуткая заноза впилось в палец и ушло глубоко под кожу, садня и действуя на нервы, готовясь загноиться в любой момент. Его предсказуемое сопротивление могло нарушить такой грандиозный план.

До встречи с Романо в этом самом кабинете Чезаре слишком вспыльчиво отреагировал на решение отца женить его на дочери главного архитектора. Битый час понтифик убеждал сына, приводя всевозможные доводы и аргументы за. Но в конце концов отчаявшись, ему пришлось прибегнуть к самому действенному и одновременно нежелательному способу – надавить властью, явно намекнув, что как он подарил ему все блага жизни, так может их с лёгкостью отнять. И Чезаре пришлось повиноваться, ибо тот был честолюбив, привык жить в достатке, не зная лишений и забот с самого рождения.

– Мы надеемся, что в скором времени такие достойные друг друга фамилии, как Борджиа и Романо, объединятся благодаря священному союзу наших детей, – смягчился Александр VI, опустив руки на бархатную поверхность рабочего стола.

Он был уверен, что выбор Розалии Романо в качестве невестки понесёт за собой неоспоримую выгоду. Дом Романо имел прекрасную репутацию и древнюю родословную, происходя от знатной римской фамилии: праотцы Романо в своё время стояли у самой верхушки власти Империи. В действительности Джорджиано обладал обширными связями не только по всему Риму, но и в других городах Италии: близкими по крови родственниками ему приходились сами Медичи [21] , хоть он по скромности своей никогда не кичился этим, ведя жизнь тихую и уединённую.

Видя, что Романо не понимал, как ответить на такое предложение, которое в большей степени таковым и не являлось, ибо слова Его Святейшества прозвучали не как просьба, а как настойчивый указ, Александр VI перевёл взор на собеседника, глядя на того с вызовом. Тишина в кабинете сдавила своей напряжённостью; каждый из мужей думал о преимуществах и проблемах, которые могут возникнуть в случае отказа или согласия.

В конечном итоге понтифик решил прибегнуть к давлению, но аккуратно, представ перед градостроителем самим воплощением снисходительности и терпения. Он скользнул пальцами по бархату, глубоко выдохнул и доброжелательно промолвил:

– Мы не будем настаивать принимать решение прямо сейчас. Такие серьёзные вопросы требуют разумного подхода, но и откладывать с ответом не стоит, ибо при неудовлетворительном исходе каденция [22] ваша, увы, может весьма сократиться… Вскоре сын наш нанесёт визит в ваш дом, тогда вы и огласите свой ответ.

Вспомнив сей момент, папа нахмурился ещё сильнее – его уже не расслаблял весёлый плеск воды в фонтане – и облокотился подбородком на сложённые перед собой руки. Уже больше недели прошло с того разговора, а сын его никуда не торопился, тем самым принижая своё значение перед отцом невесты безответственным малодушным отношением. Неужели Чезаре полагал, что, став мирянином, он будет долго обходиться без супруги? Ему нужна была опора, и этой опорой должна была стать Розалия Романо. Эти беспричинные бунт и сопротивление воле понтифика и вводили его в состояние неподдельного расстройства. Даже злости.

«Упрямый отпрыск», – думал про себя Родриго.

Он ожидал возвращения Чезаре на вилле, где он жил до того, как Родриго был назначен папой: сын вот-вот должен был вернуться после утреннего осмотра папских войск – до того малочисленных и до слёз неопытных, что не смогли бы дать отпор ни одному из их врагов, готовящихся в любой момент низвергнуть семью Борджиа в пучину страшного позора. И проведя в размышлениях не один час, почти неподвижно сидя в кресле, понтифик всё-таки дождался: Чезаре вышел навстречу отцу и безмолвно поклонился, выражая тем самым отрешённость к предстоящей беседе.

– Не нужно вести себя так с нами, сын наш. Мы дали тебе достаточно времени осмыслить то, что предложили при нашей последней встрече.

Он перевёл взгляд на сына, который уселся напротив него в плетёное кресло, однако весь его внешний вид свидетельствовал о внутреннем напряжении: спина его вытянулась, взгляд был холоден, будто мыслями гонфалоньер был совсем не здесь, а где-то очень далеко…

– Лукреция! – крикнул Чезаре, с грохотом захлопывая входную дверь виллы Сфорца.

Он остановился посреди богато обставленной комнаты и стал ждать. Ждать, когда к нему спустится его сестра, но она так и не соизволила почтить своим присутствием. Он вновь позвал её, но ответа не последовало, и тогда, наплевав на приличия, мужчина стал подниматься по лестнице, ведущей к её покоям.

Обуреваемый каким-то необъяснимым раздражением, словно внутри горел всепоглощающий пожар, Чезаре ощущал всем телом, что если сейчас он не остудит пыл, то его просто разорвёт на мелкие кусочки.

Дойдя до спальни, он резко дёрнул ручку и ступил в освещённую утренним солнцем нежно-розовую комнату. Его лучи достигали и до дальней стены, где стояла высокая кровать с голубым балдахином и золотыми кисточками на концах, а среди горы кипенно-белых подушек во всём этом сказочном великолепии спала она…

Его единственная любовь, что для всего человеческого мира являлась неестественной и порочной, но только не для Чезаре Борджиа.

Лукреция спала тихо: её грудь, прикрытая полупрозрачной сорочкой, медленно вздымалась, а белокурые локоны спутались, прикрывая кругленькое миловидное личико. Чезаре навис над ней и одними пальцами убрал волосы, любуясь её маленьким курносым носиком. Затем внимание его перешло на губы: чёткие, пухлые, цвета нежнейшей розы – манящие и дурманящие. Всякий раз, когда он лицезрел Лукрецию, внешне столь невинную и хрупкую, внутри всё переворачивалось с ног на голову. Её запах, сравнимый лишь с благоуханием лилии, и красота притягивали настолько, что даже сейчас он чувствовал, как затряслись его руки, а в голове вмиг возникли всевозможные образы того, как он соприкоснётся с её безупречным естеством.

Отодвинувшись, попутно стягивая с себя удушающую форму, он снял ремень, отстегнул ножны и, стараясь не разбудить девушку, туго стянул им её тоненькие запястья. И хотя Чезаре знал, что она никуда не сбежит, ему приносило особое удовольствие ощущать превосходство. Знать, что Лукреция принадлежит хотя бы в такие редкие моменты только ему одному. А затем, не дожидаясь, пока сестра проснётся, впился губами в нежную кожу на шее, припадая всем телом.

После грубого третьего поцелуя Лукреция проснулась, её серо-голубые глаза встретились с тёмно-карими, почерневшими от вожделения. Улыбнувшись уголками пленительных губ, она попыталась обвить его шею, но тут же поняла, что руки прочно связаны ремнём. Принимая игру, девушка выгнула спину и запрокинула голову назад, оголяя шею, а слабый узел на сорочке сам собою развязался, открывая взор на вздымающуюся грудь.

Этот жест побудил Чезаре к действию, будто Лукреция позволила делать с ней всё, что его душе угодно. Он опустил сестру на кровать и одним движением отбросил ткань, начиная цепочку страстных поцелуев от шеи до пупка, аккуратно утопающего внутрь. Дыхание девушки стало сбиваться, становясь тяжёлым, а глаза заблестели от желания; став подначивать изнывающего страстью брата, она, согнув колено, коснулась самой высокой точки напряжения. Чезаре вмиг остановился и, шлепнув по ягодице, вырвал из Лукреции крик, преисполненный порочным сладострастием.