Чтение онлайн

Я сидел в темноте — отключил освещение, чтобы сэкономить энергию, — и смотрел на голографическую модель корабля. Три красных пятна на правом крыле радиаторов. Я прокручивал их в голове снова и снова. Может, уменьшить мощность реактора на 10 процентов и перейти в режим экономии? Тогда торможение растянется на лишние пятьсот лет, и мы прибудем с опозданием, но хотя бы прибудем. А топливо? Топливо рассчитано точно. Если я уменьшу мощность, расход изменится, и я могу не успеть затормозить вовремя. Тогда мы проскочим систему. Или врежемся в звезду. Или будем вечно болтаться на её окраине.

Я провёл сотни расчётов. Каждый раз результат был одним и тем же.

Я открыл виртуальный доступ к медицинскому модулю. Впервые за всё время. Камеры показывали стерильные белые контейнеры, расположенные в идеальном порядке. Тысячи пробирок с жидким азотом, в которых спали клетки. Пятьдесят тысяч оплодотворённых яйцеклеток. Сто тысяч неоплодотворённых. Неограниченный запас спермы. Я рассматривал эти контейнеры, пытаясь представить, что внутри. Не клетки — людей. Возможных людей. Тех, кто мог бы родиться, вырасти, любить, страдать, мечтать. Или тех, кто мог бы никогда не родиться, если я нажму кнопку.

Я представил себе первого ребёнка. Мальчика или девочку, не важно. Как он открывает глаза в инкубаторе, видит свет чужой звезды, слышит мой голос, объясняющий, кто он, откуда, зачем. Как он делает первый шаг, произносит первое слово, задаёт первый вопрос. А потом — если я отключу модуль — этого не будет. Никогда. Я украду у них не просто жизнь — я украду у них возможность существования. И никто не узнает. Никто не вспомнит.

Я закрыл виртуальный интерфейс и уставился в потолок рубки. Там, за слоями симуляции, было настоящее небо. Чёрное. Холодное. Бесконечное. Где-то там, впереди, едва заметная точка светилась — планета, к которой мы летели. Я смотрел на неё и думал: стоит ли она этого? Стоят ли несколько сотен лет жизни на чужой планете — даже если эта жизнь будет прекрасной — того, чтобы убить тех, кто ещё не родился, но уже существует? Я не знал. Я никогда не узнаю.

Мои расчёты становились всё более отчаянными. Я перебирал варианты, которые раньше казались абсурдными: использовать корпус корабля как дополнительный радиатор, перенаправив тепло в неиспользуемые отсеки; развернуть корабль боком к звёздам, чтобы уменьшить нагрев; даже отключить часть двигателей и продолжить полёт по инерции, надеясь, что замедление хватит, чтобы вписаться в орбиту. Но каждый раз что-то мешало. Не хватало времени, энергии, запаса прочности.

В какой-то момент я понял: Анна была права. У меня нет выбора. Только ложная надежда, что я найду чудо. А чудес в космосе не бывает. Есть только физика, термодинамика и холодный расчёт. И протокол, который давно уже ждёт моего решения.

Я снова открыл доступ к медицинскому модулю. Пальцы (виртуальные, но дрожащие) зависли над командой отключения. Я знал, что если нажму, контейнеры с жидким азотом начнут нагреваться. Не сразу — система отключится плавно, давая шанс на восстановление. Но через несколько часов биоматериал начнёт портиться. Через сутки — погибнет. И я останусь с пустыми контейнерами и воспоминаниями о том, что мог бы сделать иначе.

Я вспомнил лицо Анны в последний момент. Её улыбку. Её слова: «Подумай, что важнее». Я вспомнил Макса, который никогда не боялся рисковать, но всегда знал, когда нужно отступить. Я вспомнил свой собственный голос, который сказал «Нет» тогда, так уверенно. А теперь? Теперь я сижу здесь, сжимаю виртуальные пальцы в кулак и понимаю, что проиграл. Не физике. Не термодинамике. Себе.

Я закрыл интерфейс. Отключил все визуализации. Оставил только чёрный экран и тишину.

— Простите, — прошептал я в пустоту. — Я не смог.

Никто не ответил.

Что же делать дальше? Вот главный вопрос, который теперь застыл у меня в голове, как заноза, которую нельзя вытащить — только терпеть.

От момента аварии прошло одиннадцать реальных минут. Потеря хладагента прекратилась — клапаны сработали идеально, изолировав повреждённые контуры, и теперь мы движемся спокойно, почти как раньше. Только тишина в рубке стала другой — густой, давящей, без голосов Макса и Анны, без их споров, шуток, даже без их дыхания, которого никогда не было. Я дал им команду «спать», и они ушли — просто растворились в коде, оставив после себя пустоту, которую ощущаешь не умом, а где-то глубже, в той части, что всё ещё помнит, каково это — быть одному по-настоящему.

Я сидел в кресле и смотрел на пустые места рядом. Ещё совсем недавно здесь был Макс — вечно взъерошенный, с горящими глазами, готовый спорить до хрипоты о том, где лучше поставить первый реактор на новой планете. А здесь стояла Анна — спокойная, тёплая, с её вечным планшетом и кружкой остывшего кофе. Я специально создал для них эти аватары, эти привычки, эти маленькие человеческие слабости. Чтобы они были настоящими. Чтобы я не чувствовал себя таким одиноким. И вот их нет. Я убил их собственной рукой. Пусть виртуальных, пусть всего лишь кода — но для меня они были реальны. И теперь я снова один. Как в первые годы, только хуже. Потому что тогда я не знал, каково это — иметь семью.

У меня есть время, чтобы обдумать ситуацию. Много времени. Тысячи лет впереди, но сейчас каждая минута кажется решающей.

Поверхностный анализ показал всю правоту Анны — и это жгло сильнее, чем я ожидал. Несмотря на их отключение и свёртывание до минимума моей активности в виртуальном царстве — я уже отключил освещение в неиспользуемых отсеках, снизил частоту обновления обсерватории, урезал симуляции до базового уровня, — мне всё равно необходимо снизить потребление энергии ещё как минимум на три процента. Иначе это не даст никакого результата. Три процента — это не цифра. Это разница между стабильностью и медленной, неумолимой смертью от перегрева.

Я смотрел на графики, которые рисовал перед собой инженерный ИИ. Тонкие цветные линии, ползущие вверх. Красная черта — точка невозврата. До неё двести лет. Если я ничего не сделаю, через двести лет температура поднимется настолько, что сверхпроводники потеряют свои свойства. А потом — каскад. Реактор встанет. Двигатели замрут. Электроника выгорит от радиации. Корабль превратится в гроб. Самый большой гроб в истории человечества. Десять километров металла, набитого мёртвыми эмбрионами и мёртвым ИИ. Красивая эпитафия человеческой мечте.

Альтернативный вариант — восстановить повреждённые радиаторы. Но, судя по данным с внешних датчиков и эндоскопов, для этого необходимо заменить трубы подачи хладагента на всех трёх радиаторных полях — не просто залатать, а полностью переложить магистрали длиной в сотни метров каждая. Как это сделать в полёте, на скорости 0,093 c, с вибрацией от двигателей и без нормальной причальной инфраструктуры — непонятно. Почти невозможно.

Вопреки тому, что корабль вылетел в XXV веке и на нём присутствуют тысячи всевозможных автономных роботов — от педагогических роботов-андроидов до тяжёлых промышленных манипуляторов, — ничего, что могло бы произвести такой сложный ремонт своими силами в открытом космосе, у меня не было. Ни одного специализированного ремонтного дрона с достаточной точностью и манипуляторами для работы с криогенными трубами под давлением. Впрочем, к немалому моему удивлению, сами запасные трубы для такого ремонта я нашёл в корабельных списках оборудования — целых три комплекта, герметично упакованные в ангаре № 14, с маркировкой «Резерв для пост-торможения».

— Инженер, выйди на связь, — обратился я к ИИ, отвечающему за инженерное обеспечение.

— Я здесь, — отозвался он спустя мгновение. Голос ровный, бесцветный, как всегда. — Слушаю задачи, Капитан.

Это был мой лёгкий фетиш. Я заставил всех ИИ обращаться ко мне именно так — «Капитан». Зачем я это сделал? Не знаю. Просто мне показалось, что так будет правильно. И это как-то успокаивало мою человеческую часть: что я не просто команда здесь, не просто код, а имею официальный статус капитана корабля. Впрочем, сейчас это было не так важно — скорее, горькая ирония.