Рожденный в пустоте
Шрифт:
— Итак, у нас есть задача. Необходимо найти способ восстановить радиаторные поля 36, 38 и 40. Твои предложения?
Инженер замолчал на секунду — для него это целая вечность расчётов, — после чего последовал его ответ, сухой и безжалостный:
— Вариантов нет. Необходимо действовать согласно протоколу безопасности.
— То есть ты предлагаешь просто взять и отключить медицинский модуль? Я правильно понимаю?
— Это самое разумное решение, — ответил инженер без малейшей паузы. — Другого варианта я не вижу. Протокол 7.4.2 однозначен: при потере более 5 % охлаждающей мощности приоритет — сохранение критических систем (реактор, двигатели, управление). Медицинский модуль относится к категории «вторичные биологические ресурсы» и может быть отключён без ущерба для основной миссии.
— Стой, стой, подожди. У тебя же есть роботы, которые могут действовать в вакууме? — начал рассуждать я вслух, цепляясь за любую соломинку. — Отправь одного из них с трубами, чтобы заменили повреждённые участки.
— Нет. — Инженер даже не сделал паузы. — Повреждение труб — не главная проблема. Основная — потеря хладагента. Стабилизировать давление после кустарного ремонта мы не сможем. Кроме того, текущая скорость и вибрация двигателей делают внешние работы рискованными.
— Но зачем тогда эти трубы нам положены? — резонно возразил я.
— Для ремонта после прибытия, когда будут построены причальные мачты. Сейчас их установка невозможна. Корабль продолжает двигаться на 0,091 c и вибрирует с амплитудой 0,002–0,004 мм. Этого достаточно, чтобы нарушить герметичность соединений.
— Чёрт, — сказал я вслух. — Мы не можем просто так взять и отключить медицинский модуль. Там самый ценный груз корабля.
— Возражаю. — В голосе инженера впервые проскользнула едва заметная нотка, которую можно было бы назвать нетерпением. — Самый ценный груз — биопринтеры и биологические материалы в биологическом модуле. Медицинский модуль избыточен. Его отключение увеличит время подготовки, но не приведёт к провалу миссии.
— Охренеть у тебя логика, конечно, — процедил я вслух. — Нет, это так не делается. Нам нужно найти какие-то другие варианты.
Я понимал, что инженер прав. Понимал каждой клеткой своего процессора. Но внутри меня, в той части, что ещё помнила запах маминых духов и вкус первого поцелуя, что-то отчаянно сопротивлялось. Эти эмбрионы — не просто клетки. Это будущие люди. У них будут имена, лица, характеры. Они будут любить, ненавидеть, мечтать, ошибаться. Они будут смотреть на звёзды и гадать, откуда они пришли. И если я убью их сейчас, я убью не просто биоматериал. Я убью возможность. Я убью надежду. Я убью всё, ради чего мы летели.
Моё сознание металось среди строк ведомости в разделе «Робототехника». И вот я неожиданно обнаружил интересную строчку: «Антропоморфный человекоподобный робот. Количество: 200. Назначение: педагогическое сопровождение первых поколений. Модель: АР-7 «Опекун»».
— Так, а это что такое? — спросил я. — Этот робот, антропоморфный, человекоподобный. Для чего он нужен?
— Робот находился в ведении ИИ-воспитателя. Я не могу им управлять. Впрочем, это нам никак не поможет.
— В смысле не поможет? Он может выйти в космос и восстановить повреждённые трубы хотя бы на время.
— Повторяю: кустарный ремонт ничего не изменит. Если мы потеряем ещё хладагент — это станет катастрофой. Робот не подготовлен для работы в вакууме. Его суставы не герметизированы, приводы не рассчитаны на радиацию, точность манипуляторов недостаточна.
— Работа в вакууме ему и не потребуется, — возразил я. — Одень его в скафандр и отправь. У нас же есть запасные скафандры класса А-9 для внешних работ.
— Даже в скафандре его манипуляторы не обеспечат нужной точности. Они созданы для того, чтобы брать за руку ребёнка, а не затягивать криогенные соединения с допуском в микроны. Риск слишком высок. Вы должны понять: сейчас мы рискуем либо всей миссией, либо мы должны отказаться от подачи электроэнергии в биологический модуль. Вы должны сделать всё по протоколу, капитан.
Я представил себе этого робота. АР-7 «Опекун». Наверное, его создавали с любовью — с мягкими чертами лица, с тёплыми руками, с голосом, который будет успокаивать первых детей, рождённых под чужим солнцем. Он должен был стать первой улыбкой, которую увидят младенцы. Первым прикосновением. Первым словом. А я хочу отправить его в ад — в открытый космос, под радиацию, на ремонт, который он никогда не делал и для которого не создан. Если он сорвётся, если заклинит суставы, если скафандр порвётся — он погибнет. А вместе с ним — моя последняя надежда на спасение эмбрионов.
Я погрузился в тяжёлые раздумья.
Корабельный инженер рассуждал логично и безупречно. Его логика была ясна и понятна. Выбирая между необходимостью спасти корабль и 50 тысячами эмбрионов, он ставил в приоритет именно спасение корабля. Умом я тоже понимал, что это логично и правильно. Но внутреннее человеческое сознание сопротивлялось, пытаясь найти способ, как спасти и эмбрионы, и корабль. Холодный расчёт показывал: таких вариантов не существует.
— Чёрт, чёрт, чёрт, — проговорил я вслух. — Так, стоп. Хорошо. Если мы не можем спасти всё, может быть, мы можем спасти хотя бы эмбрионы? Как насчёт варианта отключить не весь медицинский модуль, а только его часть?
В голове что-то щёлкнуло. Частичное отключение. Пожертвовать яйцеклетками и сперматозоидами — неоплодотворённым материалом, который можно восстановить. Но сохранить эмбрионы — те пятьдесят тысяч, что уже ждут своего часа. Это компромисс. Это не идеал, это не победа, но это лучше, чем полное уничтожение. Лучше, чем ничего.
Спустя мгновение корабельный инженер ответил:
— Это возможно. Такой вариант рассматривался во время моделирования основных сценариев для подобных катастроф. Мы можем частично обесточить медицинский модуль, пожертвовав оборудованием для хранения яйцеклеток, сперматозоидов и вторичным оборудованием, перебросив всю энергию на криогенные капсулы с эмбрионами. Но тем не менее это не решит проблему полностью, хотя позволит сэкономить больше 60 процентов электроэнергии, которую требует этот модуль. Впрочем, это всё равно нам вряд ли поможет.
— Что ты имеешь в виду? Мы сэкономим огромный объём энергии — как раз достаточно, с запасом, чтобы сохранить эмбрионы и гарантировать, что корабль достигнет цели!
— Вы не понимаете, капитан. У вас останется лишь один процент резервных мощностей реактора, если мы сделаем именно так. У вас не будет вашего виртуального царства и не будет права на ошибку. Здесь и сейчас, если мы сохраним эмбрионы и пойдём по тому варианту, который хотите вы, мы окажемся в положении единственного шанса. Стоит чему-то пойти не так — малейший скачок нагрузки, микрометеорит, сбой в насосе — и мы погибнем. Подумайте об этом. Хотите ли вы провести остаток полёта — почти 1800 лет — в этой пустоте, без права на ошибку?
Один процент. Один гребаный процент отделяет нас от катастрофы. Любая случайность, любая мелкая неисправность, которую раньше можно было компенсировать, теперь станет фатальной. Я буду сидеть здесь, в этой тишине, и бояться каждого щелчка, каждого изменения в показаниях, каждого микрометеорита. Я буду считать каждый ватт, каждую калорию тепла, каждую секунду времени. И если что-то пойдёт не так — я не смогу ничего сделать. Только наблюдать, как корабль умирает. Как эмбрионы замерзают или варятся заживо. Как я сам исчезаю вместе с ними.