Умный слушал терпеливоИзлиянья дурака:«Не затем ли жизнь тосклива,И бесцветна, и дика,Что вокруг, в конце концов,Слишком много дураков?»Но, скрывая желчный смех,Умный думал, свирепея:«Он считает только тех,Кто его еще глупее, —«Слишком много» для него…Ну а мне-то каково?»
6
Дурак и мудрецу порою кровный брат:Дурак вовек не поумнеет,Но если с ним заспорит хоть Сократ, —С двух первых слов Сократ глупеет!
7
Пусть свистнет рак,Пусть рыба запоет,Пусть манна льет с небес, —Но пусть дуракСебя в себе найдет —Вот чудо из чудес!
<Между 1909 и 1910>
Читатель
Я знаком по последней версииС настроением Англии в ПерсииИ не менее точно знакомС настроеньем поэта Кубышкина,С каждой новой статьей КочерыжкинаИ с газетно-журнальным песком.Словом, чтенья всегда в изобилии —Недосуг прочитать лишь Вергилия,Говорят: здоровенный талант!Да еще не мешало б Горация —Тоже был, говорят, не без грации…А Шекспир, а Сенека, а Дант?Утешаюсь одним лишь — к приятелям(Чрезвычайно усердным читателям)Как-то в клубе на днях я пристал:«Кто читал Ювенала, Вергилия?»Но, увы (умолчу о фамилиях),Оказалось — никто не читал!Перебрал и иных для забавы я:Кто припомнил обложку, заглавие,Кто цитату, а кто анекдот,Имена переводчиков, критику…Перешли вообще на пиитику —И поехали. Пылкий народ!Разобрали детально Кубышкина,Том шестой и восьмой Кочерыжкина,Альманах «Обгорелый фитиль»,Поворот к реализму ПоплавкинаИ значенье статьи Бородавкина«О влиянье желудка на стиль»…Утешенье, конечно, большущее…Но в душе есть сознанье сосущее,Что я сам до кончины моей,Объедаясь трухой в изобилии,Ни строки не прочту из ВергилияВ суете моих пестреньких дней!
<1911>
Из цикла «Невольная дань»
Там внутри
У меня серьезный папа —Толстый, важный и седой;У него с кокардой шляпа,А в сенях городовой.Целый день он пишет, пишет —Даже кляксы на груди.Подойдешь, а он не слышит,Или скажет: «Уходи».Ухожу… У папы дело,Как у всех других мужчин.Только как мне надоело:Все один да все один!Но сегодня утром раноОн куда-то заспешилИ на коврик из карманаКлюч в передней обронил.Наконец-то… Вот так штука.Я обрадовался страсть.Кабинет открыл без звукаИ, как мышка, в двери — шасть!На столе четыре папки,Все на месте. Все — точь-в-точь,Ну-с, пороемся у папки —Что он пишет день и ночь?«О совместном обученье,Как вреднейшей из затей»,«Краткий список книг для чтеньяДля кухаркиных детей»,«В Думе выступить с законом:Чтобы школ не заражать,Запретить еврейским женамДевяносто лет рожать»,«Об издании журнала«Министерский детский сад»,«О любви ребенка к баллам»,«О значении наград»,«Черновик проекта школыГосударственных детей»,«Возбуждение крамолойМалолетних на властей»,«Дух законности у немцевВ младших классах корпусов»,«Поощрение младенцев,Доносящих на отцов».Фу, устал. В четвертой папке«Апология плетей».Вот так штука… Значит, папкаЛюбит маленьких детей?
<1909>
Злободневность
Я сегодня всю ночь просидел до утра, —Я испортил, волнуясь, четыре пера:Злободневность мелькала, как бешеный хвост,Я поймал ее, плюнул и свез на погост.Называть наглецов наглецами, увы,Не по силам для бедной моей головы,Наглецы не поверят, а зрячих смешноУбеждать в том, что зрячим известно давно.Пуришкевич [167] … обглоданный, тухлый Гучков…О, скорее полы натирать я готовИ с шарманкой бродить по глухим деревням,Чем стучать погремушкой по грязным камням.Сколько дней, золотых и потерянных дней,Возмущалась мы черствостью этих камнейИ сердились, как дети, что камни не хлеб,И громили ничтожество жалких амеб?О, ужели пять-шесть ненавистных именПогрузили нас в черный, безрадостный сон?Разве солнце погасло и дети мертвы?Разве мы не увидим весенней травы?Я, как страус, не раз зарывался в песок…Но сегодня мой дух так спокойно высок…Злободневность — Гучкова и Гулькина дочь —Я с улыбкой прогнал в эту ночь.
167
Пуришкевич В. М. (1870–1920) — главарь черносотенных организаций, в том числе погромного «Союза Михаила Архангела».
<1910>
Из цикла «Лирические сатиры»
У моря
Облаков жемчужный поясокПолукругом вьется над заливом.На горячий палевый песокМы легли в томлении ленивом.Голый доктор, толстый и большой,Подставляет солнцу бок и спину.Принимаю вспыхнувшей душойДаже эту дикую картину.Мы наги, как дети-дикари,Дикари, но в самом лучшем смысле.Подымайся, солнце, и гори,Растопляй кочующие мысли!По морскому хрену, возле глаз,Лезет желтенькая божия коровка.Наблюдаю трудный перелазИ невольно восхищаюсь: ловко!В небе тают белые клочки.Покраснела грудь от ласки солнца.Голый доктор смотрит сквозь очки,И в очках смеются два червонца.«Доктор, друг! А не забросить намИ белье, и платье в сине море?Будем спины подставлять лучамИ дремать, как галки на заборе…Доктор, друг… мне кажется, что яНикогда не нашивал одежды!»Но коварный доктор — о, змея! —Разбивает все мои надежды:«Фантазер! Уже в закатный часБудет холодно, и ветрено, и сыро.И притом фигуришки у нас:Вы — комар, а я — бочонок жира.Но всего важнее, мой поэт,Что меня и вас посадят в каталажку».Я кивнул задумчиво в ответИ пошел напяливать рубашку.
<1909>
ИЗ КНИГИ СТИХОВ «САТИРЫ И ЛИРИКА»
(1913)
Из цикла «Бурьян»
В пространство
В литературном прейскурантеЯ занесен на скорбный лист:«Нельзя, мол, отказать в таланте,Но безнадежный пессимист».Ярлык пришит. Как для дантистаВсе рты полны гнилых зубов,Так для поэта-пессимистаЗемля — коллекция гробов.Конечно, это свойство взоров!Ужели мир так впал в разврат,Что нет натуры для узоровОптимистических кантат?Вот редкий подвиг героизма,Вот редкий умный господин,Здесь — брак, исполненный лиризма,Там — мирный праздник именин…Но почему-то темы этиУ всех сатириков в тени,И все сатирики на светеЛишь ловят минусы одни.Вновь с безнадежным пессимизмомЯ задаю себе вопрос:Они ль страдали дальтонизмомИль мир бурьяном зла зарос?Ужель из дикого желаньяЛежать ничком и землю грызтьЯ исказил все очертанья,Лишь в краску тьмы макая кисть?Я в мир, как все, явился голыйИ шел за радостью, как все…Кто спеленал мой дух веселый —Я сам? Иль ведьма в колесе?О Мефистофель, как обидно,Что нет статистики такой,Чтоб даже толстым стало видно,Как много рухляди людской!Тогда, объяв века страданья,Не говорили бы порой,Что пессимизм как заиканьеИль как душевный геморрой…
<1910 или 1911>
Пряник
Как-то, сидя у ворот,Я жевал пшеничный хлеб,А крестьянский мальчик ГлебНе дыша смотрел мне в рот.Вдруг он буркнул, глядя вбок:«Дай-кась толичко и мне!»Я отрезал на бревнеОсновательный кусок.Превосходный аппетит!Вмиг крестьянский мальчик Глеб,Как акула, съел свой хлебИ опять мне в рот глядит.«Вкусно?» Мальчик просиял:«Быдто пряник! Дай ишо!»Я ответил: «Хорошо»,Робко сжался и завял…Пряник?.. Этот белый хлебИз пшеницы мужика —Нынче за два пятакаТвой отец мне продал, Глеб.
<1911>
Из цикла «Горький мед»
Хлеб
(Роман)
Мечтают двое…Мерцает свечка.Трещат обои.Потухла печка.Молчат и ходят…Снег бьет в окошко,Часы выводятСвою дорожку.«Как жизнь прекраснаС тобой в союзе!» —Рычит он страстно,Копаясь в блузе.«Прекрасней рая…»Она взглянулаНа стол без чая,На дырки стула.Ложатся двое…Танцуют зубы.Трещат обои,И воют трубы.Вдруг в двери третийВорвался с плясом —Принес в пакетеВино и мясо:«Вставайте, черти!У подворотниНашел в конвертеЧетыре сотни!!»Ликуют трое.Жуют, смеются.Трещат обои,И тени вьются…Прощаясь, третийТак осторожноШепнул ей: «Кэти!Теперь ведь можно?»Ушел. В смущеньеОна метнулась,Скользнула в сениИ не вернулась…Улегся сытый.Зевнул блаженноИ как убитыйЗаснул мгновенно.
<1910>
На Невском ночью
Темно под арками Казанского собора.Привычной грязью скрыты небеса.На тротуаре в вялой вспышке спораХрипят ночных красавиц голоса.Спят магазины, стены и ворота.Чума любви в накрашенных бровяхНапомнила прохожему кого-то,Давно истлевшего в покинутых краях…Недолгий торг окончен торопливо —Вон на извозчике любовная чета:Он жадно курит, а она гнусит.Проплыл городовой, зевающий тоскливо,Проплыл фонарь пустынного моста,И дева пьяная вдогонку им свистит.
<1913>
Из цикла «У немцев»
В Берлине
1
Над крышами мчатся вагоны, скрежещут машины,Под крышами мчатся вагоны, автобусы гнусно пыхтят.О, скоро будут людей наливать по горло бензином,И люди, шипя, по серым камням заскользят!Летал по подземной дороге, летал по надземной,Ругая берлинцев и пиво тянул без конца,Смотрел на толстый шаблон, убого системный,И втайне гордился своим выраженьем лица…Потоки парикмахеров с телячьими улыбкамиЩеголяли жилетами орангутангских тонов,Ватные военные, украшенные штрипками,Вдев в ноздри усы, охраняли дух основ.Нелепые монументы из чванного железа —Квадратные Вильгельмы на наглых лошадях, —Умиляя берлинских торгующих Крезов,Давили землю на серых площадях.Гармония уборных, приветствий, извинений,Живые манекены для шляп и плащей.Фабричная вежливость всех телодвижений,Огромный амбар готовых вещей…Продажа, продажа! Галстуки и подтяжкиЗавалили окна до пятых этажей.Портреты кайзера, пепельницы и чашки,Нижнее белье и гирлянды бандажей…Буквы вдоль стен, колыхаясь, плели небылицы:«Братья Гешвиндер»… Наверно, ужасно толсты,Старший, должно быть, в пенсне, блондин и тупица,Младший играет на цитре и любит цветы.Военный оркестр! Я метнулся испуганно к стенке,Толкнул какую-то тушу и зло засвистал.От гула и грохота нудно дрожали коленки,А едкий сплин и бензин сердце мое провонял…
2
Спешат старые дети в очках,Трясутся ранцы на пиджачках.Солидно смеются. Скучно!Спешат девушки — все, как одна:Сироп в глазах, прическа из льна.Солидно смеются. Скучно!Спешат юноши — все, как один:Один потемнее, другой блондин.Солидно смеются. Скучно!Спешат старухи. Лица — как гриб…Жесткая святость… Кто против — погиб!Солидно смеются. Скучно!Спешат дельцы. Лица в мешках.Сопящая сила в жирных глазах.Солидно смеются. Скучно!Спешат трамваи, повозки, щенки.Кричат рожки, гудки и звонки.Дымится небо. Скучно!