Чтение онлайн

Для душевного строя русского командующего характерна была еще одна черта – столкнувшись с неодолимым препятствием или неожиданным отпором он терялся и погружался в какую-то прострацию с оттенком невменяемости. Великий князь Александр Михайлович приводит в своих воспоминаниях эпизод совещания по поводу посылки эскадр на Тихий океан, когда он, недосягаемо «государевых кровей», опротестовал мнение адмирала о необходимости таковой, и тот вдруг в каком-то сумеречно-сомнамбулическом состоянии разразился словами, что должно всем погибнуть ради спасения обожаемого монарха… – Пораженный столь неуместным для военно-морского совета заявлением «Морской»-Романов подумал, что ко всем прочим бедам флагман грядущего похода имеет психологию самоубийцы.

Эту какую-то неполную, ущербную сторону воли Рожественского некоторые замечали, и, например, пресытившийся службой, равнодушно-брезгливый Фитингоф изредка бросал в его адрес «Кривляющийся комедиант», отрицая с этой ущербностью и ее основание – волю – что было уже и чрезмерно, все же то, что адмирал сумел протащить разношерстную армаду кораблей через три океана, свидетельствует о наличии таковой, пусть и неровной.

Неудачи внешние приводили его в лучшее состояние, он начинал «думать» если не «в урок», то «в оправдание», становился внимателен, и найдя подходящее обоснование, совершал разумные и даже великодушные действия, делался на какое-то время «наоборот»; если это скапливалось переутомлением нервов, то происходил срыв в сильнейшую депрессию, как то случилось во время похода на стоянке у Мадагаскара, когда по соединению с отрядом Фалькерзама адмирал совершенно забросил службу, уединился в каюте и перестал принимать офицеров – в этом состоянии он написал рапорт о замене ввиду расстроенного здоровья, потом будут и другие, последний отправлен почтой из Сингапура. Налицо была явная неуверенность командующего в выполнимости поставленной задачи «овладеть господством на море» и попытки от нее уклониться. Рапорты, вкупе с частными письмами офицеров эскадры, читаемыми в высоких домах Петербурга, оказались настолько выразительными, что вопрос был решен и адмирал Бирилев выехал во Владивосток с негласным распоряжением принять командование эскадрой по ее прибытию. Кажется высокие сферы боев и побед не ожидали, в противном случае «снять» адмирала было как-то неудобно… Подталкивать к «бою с поражением» – после Артура и Мукдена? Решение о формировании 4-й эскадры («Слава», «Потемкин», «Три святителя», «Ростислав», крейсера «Очаков» и «Кагул») известие о котором доходит до Рожественского, тоже как бы ориентируют на «выжидание»… Темна вода в облацех и в помыслах начальства, но если переменилось оно во мнении о чем-то, что само назначило к исполнению, оно просто прекращает о том напоминать благовестящими громами, хотя и висит туча-тучей, и очень гневается, коли того не понимают – и Николай II своей телеграммой сдавшемуся в плен генерал-адъютанту свиты З. П. Рожественскому свидетельствует, что тот его «понимал», недовольства за Цусиму не было – был некий намек на будущее.

Напористая убежденность Рожественского в собственной непогрешимости подталкивает к выводу: он, находясь в непомраченном состоянии уже бывший уверенным в невозможности успеха, уклонялся бы от боя, имея на то множество доводов и во-вне и для себя, и если – вопреки всему – решается идти в самое пекло на несомненную битву, это значит, пребывал в какой-то ненормальной эйфории, чем-то питаемой, и даже в раздвоенности.

• Он, с одной стороны, отдает приказ о движении к Корейскому проливу, уклонившись от намека адмирала Небогатова на Лаперузов; – с другой обязует принять на борт такое количество угля и воды, какое мыслимо только при обходном плавании вокруг Японии, роковым образом перегружает корабли. По утверждению кораблестроителя и участника боя В. Костенко именно из-за того, что непробиваемый японскими снарядами главной броневой пояс ушел под воду и перестал выполнять свою защитную роль, 3 русских броненосца 1-го отряда погибли без единой пробоины тяжелой брони в районе ватерлинии, показав поразительную живучесть, значительно высшую, чем неприятельские суда; принимая снаряды не 194–152 миллиметровым поясом высотой 289 см, а 152-миллиметровым 185–195 см, т. е. утратив 32–36 % защитных свойств брони, но даже при этом «Александр III» и «Бородино» погибли переворотом овер-киль, не выполняя спрямления корпуса затоплением отсеков, как того требовала инструкция Морского Технического Комитета. «Суворов», неукоснительно ее соблюдавший, остался на плаву, получив не менее, если не более чудовищную порцию, и был добит вражескими миноносцами, оказавшись из-за повреждения рулей вне строя эскадры – т. е. все погибли без исчерпания живучести в артиллерийском бою, а по совокупности с наличием и других обстоятельств. Бой начался в 13.50, в 19.20 израсходовав боезапас, японская эскадра повернула в свои базы, не имея возможности даже добить тяжело поврежденный «Орел», русские броненосцы погибли между 18.30 и 19.10, то есть этих дополнительных 36 % живучести хватило бы не менее чем на полтора – два часа терзания, и они все остались бы на плаву, а эскадра, сохраняющаяся около них как ядра, отразила бы ночные атаки миноносцев;

• Он идет боевым курсом, с потушенными огнями на боевых судах – и с полным освещением госпитальных, видимым на 6 миль как скрытному наблюдению противника, так и особенно ему с флагманского мостика.

• Он, уверенный в недостаточности своих сил – близкий ему капитан 2 ранга Кладо опубликовал серью убедительных статей подобного рода в русской прессе, в исправление чего к эскадре послали отряд Небогатова – и должный, если постыдился уклониться от боя, осуществить предельно энергичный прорыв, укрепляясь элементом внезапности, вдруг на подходе к Цусиме сбрасывает ход с 12,5 до 9 узлов и начинает эволюционные учения 12–13 мая, накликая на себя стаи неприятельских разведчиков.

• У него была возможность разгромить несколько слабых соединений противника, разновременно выходивших или натыкавшихся – кажется, все же японцы отчасти оказались захвачены врасплох, – на несуразную, но громоздкую русскую эскадру – он проходит мимо, «демонстрируя презрение»…

Последние трое суток перед боем Рожественский провел в кресле на боевом мостике, куда ему приносили и еду, ни с кем не общался кроме отдачи распоряжений через флаг-офицера и сигнальщика, выглядел угнетенным – в ночь с 10 на 11 по-кончил с собой, выбросившись за борт, близкий ему старший флаг-офицер лейтенант Свенторжецкий – ночью смотрел на неуклонный ход кораблей, скорее не думая, а чувствуя его. Кажется, у него начиналась опять депрессия, обратившаяся по невозможности уединиться в «демоническую форму», действовать вопреки всему, и не действовать вообще, если требуется осуществить какое-то действие.

…Умер адмирал Фалькерзам, надо назначить незамедлительно флагмана 2-го броненосного отряда – следует распоряжение факт смерти не разглашать, оставив брейд-вымпел на «Ослябе», который становится так сказать «механическим флагманом» – фактически капитан 1 ранга К. Бэр – и когда броненосец погибнет, 2-й отряд разбредется, а это не только по номеру, по боевой мощи второе соединение эскадры, 3 полноценных боевых единицы из 4-х. Это тем более странно, что на предыдущих боевых учениях в Индийском океане Рожественский определенно отрабатывал тактику раздельного применения 1-го и 2-го отрядов, поэтому наличие 2-го флагмана было совершенно необходимо, и отсутствие распоряжения заводит поиск в дебри психиатрии. Если Рожественский идет в Цусиму за сражением, – а зачем нужно туда кроме того идти? – он такого не допустит, но это налицо…

Да не была ли для него Цусима важной только в одном смысле – покрасоваться «ндравом», «показать презрение»: вот, все против – а я тут! И когда ахнулось это «всё» – разлетелась фанфаронада как гнилой орех, даже не обратилась в «русскую рулетку»: ведь сдался же стервец в плен, не как Небогатов, обложенный неодолимым кольцом, в невозможности отвечать огнем на начавшийся методический расстрел кораблей с недосягаемых дистанций, тут выбор между позором и гибелью – иного нет… И Рожественский с 2-мя неучаствовавшими в бою миноносцами против 2-х у противника, вне пределов досягаемости крупных кораблей, на открытом пути во Владивосток – сдался… Стервец! Тряпка! Воронье пугало!

Да, похоже, эпохально-эсхатологического замысла тут не было, это сложилось само по себе, суммой своих составляющих – и воистину это была жуткая сумма, от алой до смрадной.

В познавательном плане она точнее выражает Россию, чем Артур, Чемульпо, Ляоян: те рисуют ее лучшей, чем она есть – Цусима являет ее в развал, без утаённых мест: кишки, алость, животность, говно. «Варяг», «Стерегущий», Большое Орлиное Гнездо – это беззастенчивая, бесстыдная растрата героизма. Цусима – это героизм и разложение героизма. Россия в 20-й век войдет с Цусимским надрывом… Потом, на суде, он будет вести себя «хорошо», брать на себя свои вины – а чьи они еще? – говорить и рисоваться признанием, покаянием, самоистязанием и уничижением на виду у прессы (либеральной), публики (такой же), радостной от возможности перетянуть еще одного – «от тех»; договорится (и допишется) в отработку ее благожелательства до признания органической неспособности русских к морю как сухопутной нации; о суетности держаться в числе первых морских держав; о посылке учиться офицеров в иностранные флоты – как же сменится настрой русского либерал-таракана и потянет его хапнуть проливов и вкусить Тимбукту, и вспомнится ему флот и потребуется не объяснение но отрезвление, и дойдет до него, что и многое-то заявленное неверно, и вина-то не только на «формациях», но и на «боярах» – станет играться в другую игру, сумрачного демонического отшельника (в приличной квартирке и при наплыве гостей-зрителей).

– Я Черный Ворон! (слова мельника в «Аскольдовой могиле» Верстовского).

С чем и умрет…

Когда оплёванный, отставленный, много-завинённый, с непредсказуемым характером, пристрастно-несправедливый, но подлинно великий военно-морской деятель, отчаянный капитан «Тамани» в Крымскую войну; водитель каперских эскадр, от которых замирало финансовое сердце Сити в 1860-е годы; великий кораблестроитель 1870 – 80-х адмирал Попов отошёл от дел, он просто замолчал – личность незаурядная, какой ему смысл было под неё играться и устраивать спектакль на безделье, скучно строиться под какого-то Нельсона, если состоялся как Попов!

Но… тогда еще более жуткую картину представляет собой Цусимская драма – не отблеск разложения верхов, с гемофилическими и чахоточными цесаревичами и габсбургски-выраженными признаками вырождения всей династии на портретах В. Серова – прямая копия-оттиск, с «больноголовым государем» на шканцах и по нисходящей до невзрывающихся снарядов и слетающих броневых плит.

Только в больном сознании может возникнуть эта фантасмагория упивающегося мазахизма:

• идти на прорыв и запретить досмотреть шарахнувшийся с курса подозрительный «купец» – оказался японским вспомогательным крейсером-разведчиком «Синоно-Мару», первым известившим противника о появлении русской эскадры и ее курсе в Восточно-Корейский пролив;

• наслаждаясь эйфорией разноголосицы полушарий отказать в атаке:

• сначала старенького крейсера «Идзуми», безнаказанно плетущегося параллельно курсу эскадры (скорость 17 узлов, 10—120 миллиметровых пушек) отрядом Энквиста (6 крейсеров, скорость 20–24, 5 узла, 26—152 мм, 19—120 мм), отправивших бы его на дно в 1/4 часа;

• потом отряд старых японских броненосцев: 2 броненосца береговой обороны, 2 броненосных крейсера (скорость 13–16 узлов, 10 старых 330–254 мм пушек, 15—152 мм, 28—120 мм; фугасные снаряды не пробивают брони русских кораблей) – 1-м броненосным отрядом из 4-х новейших броненосцев (скорость 18,2 узла, 16—305 мм, 48—152 мм пушек; бронебойные снаряды пробивают любую броню); сблизившись на дистанцию прямого выстрела русский броненосец за 10 минут вгонит в корпус своего противника 40 двенадцатидюймовых и 240 шестидюймовых снарядов – на 7 минуте последний японский корабль погрузится в океан;