Чтение онлайн

Вот так приблизительно выглядела бы биография нужного мне персонажа, почти повторяющая с измененным набором фактов под морскую тематику биографию действительного воина, а не военного специалиста, полководца – а не профессора, генерала М. Д. Скобелева, в поисках военных впечатлений и обретения опыта горной войны участвовавшего, единственным из русских, в карлистских войнах в Испании; при полном несочувствии карлистам – на их стороне.

Было ли у нас что-то подобное возможно во флоте 90-х – 900-х годов? Нет – романтика Станюковича рождала не морских воинов – судоводителей, пушки на их корветах и клипперах были досадной помехой или атрибутикой плохо-чугунного, офицерские погоны и кортик – счастливо изжитая обуза, полный адмирал – выеденное драконом чудовище, а не воспринимаемый автором, но существующий в жизни тип воина-служителя, становился почти нарицательным «николаевским служакой» – сравни Максима Максимовича у Лермонтова как нравственное мерило Печорину; в лучшем случае «странным адмиралом», предметом участия, сожаления и такого же потопления: кому же захочется стать объектом общественной благотворительности. Русская романистика признала победительного офицера – Скалозуба, когда он слез с коня, надел очёчки и стал пописывать «Философские письма»; русская маринистика рисовалась морским офицером либо как экстатическим нервным мальчишкой, мечущимся от чаек до суицида, от богоискательства до познания публичных домов, либо как изжеванным и скоро выплюнутым, службой, обществом, собственным сознанием ворчуном-медведем, хорошим, но не приложимым малым; и сталкиваясь в жизни с иным, крепко сбитым тертым калачом с хитрецой, что-то видавшим, и не жалеющим о том, только погружалась в недоумение, разводя руками – темна вода в облацех и омута в русской душе!

Могла ли русская журналистика увидеть другой тип офицера – не по приложимости к чайкам, облакам, закатам, водной глади, а центром, из которого все это возрастает, ибо им и через него единственно и познается? В начале 19 века это еще было возможно, когда они – журналистика и романистика – осторожно и предохранительно входили в новый незнакомый мир, когда если не понимали, то полагали это своим незнанием, когда пытались понять раньше чем учить – когда появилась замечательная «Фрегат Паллада», где офицер (капитан Унковский) дан в рост и рябление живого лица, в цельности занятия определяемого его званием, что он офицер; и это одновременно лебединая песнь – явился новый тип маринистики и исчез офицер, разве что остались кончики его эполет на плечах указанных мной ранее карикатур. Офицеры – Нахимов, Корнилов, Истомин, Унковский, Лесовский, Станюкович-старший, теперь должны были оправдываться тем, что они, вот композиторы – как Римский-Корсаков, инженеры – как Попов, писатели – как Григорович и Станюкович-младший, географы и гидрографы – как Макаров. Где вы найдете материалы об единственно значимых годах его службы как офицера, в качестве командующего Средиземноморской и Тихоокеанской эскадрой, с опытом которых он ступит на палубу «Петропавловска» – разве что приложениями в фразах «…осуществил гидрографическое исследование Мессинского пролива, будучи командующим Средиземноморской эскадрой», «…заложил основы изучения Марианского желоба в бытность начальника Тихоокеанской…» – пришили акулу к зонтику!

Русская журналистика старательно истребляла русского офицера, обращая его в «гражданина в форме», но «гражданское лицо» как офицер-воин невозможно, это то же самое как назначить институтку в мясники-бойцы по особому типу скотины – человечине, ведь один из синонимов слова «солдат» – «боец»; это обращение типа личности в разновидность профессии. К 900-м годам русская публицистика убила офицера, как социально-особенное в обществе и армии; и едва ли не преуспевает в изживании его как национального во флотской среде. Кто составлял костяк флотских династий – нечувствительное к русской публицистике дворянство Прибалтики, немецкие устремления к духу модифицировавшее как служение морю: Остен-Сакены, Кроуны, Крузенштерны, Рихтеры, Рикорды, Шведе, Вирены, Вирениусы, Деколонги, Коцебу, Дены, Бенигсены, Юнги, Белинсгаузены… Где Сенявины, Ушаковы, Чичаговы, Мордвиновы, Шепелевы? Почему не укрепились Корниловы, Истомины, Лазаревы, Нахимовы, Лисянские? У меня на слуху только две русские военно-морские фамилии: Бутаковы и Пилкины, и чуть-чуть просвечивают Мишуковы.

Только ли Романовы-Гольштейн-Готторпские виноваты в этом совершенно ненормальном этническом перекосе русского морского офицерского собрания; в Морской Корпус принимались без ограничений по национальному признаку все дворяне Российской империи, – зачастившие в конце века польские фамилии в его стенах прямо об этом свидетельствуют, и на выходе из него подобного германского супчика не наблюдалось, но русская его часть, подверженная, и естественно, своему же «обществу», его словоблудию, прекрасномыслию-бездумию, вымывалось беспощадно быстро. И если в нижних чинах геройствовали лейтенанты Сергеев, Пилкин, Максимов, Карцев, то уже в господах капитанах I-го ранга соревнуют Эссен и Грамматчиков, Вирен и Шенснович, а в г-дах адмиралах Старк, Витгефт и Макаров (при начальнике штаба Моласе) [29] . Из-за того, что русское общество готово принять в свои ряды офицера только как журналиста (Куприн), композитора (Кюи), певца (Собинов) и напрочь не видит в собственном смысле его главного дела (Скобелев, Драгомиров, Дубасов, Копытов, Столетов), снисходя к нему в лучшем случае как к профессору артиллерийских наук – не артиллеристу, Морской академии – не моряку, специально-военную, специально-офицерскую ступень начинают заполнять нерусские, нечувствительные к пойлу газетчины и тонкостям насмешки чужого языка…

М-да, полагать появление мощного преобразующего типа в офицерской среде, расточаемой укоризнами общества в самой основе своего существования, цепенеющую в разрастающихся метастазах чиновничье-бюрократической окостенелости, которой, в отсутствии войны и чувства войны, так подвержена субординированная система армии – а ведь Россия начала «борьбу за мир» с 1878 года, и естественной жертвой ее была ближайшая, собственная армия, и кто, как не Верещагин замечательно-русское выражение межеумочно-параноидального оттенка который она приняла. «Апофеоз войны» – и участие во всех маломальски случающихся ее конвульсиях, Русско-турецких, Среднеазиатских, нет поблизости, умозрительно-Тамерлановых, сновиденчески-Наполеоновых, морализирующе-Сипайских и до роковых палуб «Петропавловска»; ну, не нравится тебе война, так сиди дома, а буен характером – лови новобранцев на улицах, дерись с начальниками в военных присутствиях, Жги – черт тебя дери! – военно-учетные документы… Нет же – борется с войной в цепях застрельщиков (от застрелить! – слово-то какое!) у Скобелева, в парусиновых шеренгах, в штыки-вилы раздирающих азиатцев у Кауфмана: в случае берданку в руки берет – при остром глазе художника немало кого и положил…

– А потому что не может без войны, талант такой – к войне, и признаться нельзя, и любит – не любит, а трепещет восторгом в ее факте, распинающем человека в размах, от самого худшего до самого лучшего, в мерзости животности – и безмерности духа. И на Суриковского «Суворова» набросился не за то, что нарушена «деталька» войны – за то, что явление сверхчеловеческое, ВОЙНА, низведено к удобствам художнической потребы: для «оживляжа» штыки на спуске изображены примкнутыми. Верещагин, демон войны, понимает, что играться с войной нельзя; Суриков, художник, войной «рисуется».

Правильно! Хорошо! – но кто тогда твой друг, любимый и оплаканный Белый Генерал Скобелев на картине «Скобелев у Шипки-Шейлово»: передний план, извороченный врастающими в поле трупами и далеко по краю ликующий демон-попрыгунчик, несущийся на коне-хорьке, это сопоставление – унисон или противопоставление – проклятие? И кому? Войне? Скобелеву? Офицеру? Война Ад – Офицер чёрт в нем?! Мог ли в такой среде возрасти герой нужного мне рисунка?.. Вряд ли.

Вот очень привлекательный В. Н. Миклухо-Маклай, большой, размашистый, мужественный человек, ссорился с начальством, уходил из военного флота в коммерческий, возвращался, любим командой, вступил в бой смело, погиб геройски – но были ли это судьба морского офицера? Моряка – да! Но готовил ли он себя всей предшествующей жизнью к войне; думал ли, выводя свой корабль из Либавы, о бое? Если бы так, неужто бы не знал, что дальность боевого огня возросла до 60 кабельтовых, при технически достижимых 72, а дальнобойность его 10-дюймовых орудий не свыше 55 кабельтовых, и что, если… Да, бой всеми утверждается на дистанцию не выше 50 кабельтовых – но если в хорошую погоду противник начнет метать снаряды с 60–70 кабельтовых, как то зачастую происходит у артурских верков? Находясь под впечатлением подобных размышлений, он бы не оказался в неожиданности, попав днем 15 мая под удар на зеркально-чистой воде в наилучшей видимости 2-х японских тяжелых крейсеров, открывших огонь с 60-кабельтовой дистанции, предельной для их средней артиллерии; и если не заготовил к случаю подогретых полузарядов, активизирующих метательные свойства пороха, то применил тот способ что неоднократно использовался у Артура, увеличил угол возвышения орудий созданием крена на противоположный борт частичным затоплением отсеков и двигаясь по циркулярии, к чему его созданный с учетом плавания в шхерах короткий маневренный корабль был очень приспособлен.

Скорей всего старик «Ушаков» был обречен, но пара-тройка его 200-килограммовых снарядов, пронизав палубы навесной траекторией, хорошо бы проучила «Ивате» и «Токиву», а сам бой был бы формой сражения, а не расстрельной пыткой… Впрочем, что всё идти от состоявшегося – ведь начни кромсать тяжелые снаряды русского броненосца суда противника, в действие вступила бы уже иная арифметика: всё же в бортовом залпе «Ушаков» имел 800 кг а два японских крейсера – 640.

А не было ли у броненосца береговой обороны еще какого-то качества, которое он мог обыграть… Стоп! Он же – береговой, почему не пошел, прижимаясь к корейскому берегу, у него же в осадке не более 4, 5 метров против 7–9 у противника – большие глубины у корейского побережья не позволят вполне обыграть это качество? – но хотя бы теперь он прикрыт берегом от атак с одного борта, а при случае, приткнувшись к нему, может стать непотопляемым фортом, и тем более широко использовать создание искусственных кренов – как «Слава» в 1915 году, оказавшаяся в такой же ситуации… Но – ничего! Это героическая смерть, а не офицерская по смерть война. Полагаете, задним умом все крепки? Но ведь повёл и довёл до Владивостока свои корабли каперанг Чагин, ДЕРЖАСЬ ЯПОНСКОГО БЕРЕГА, не корейского!

Любопытно, как эта межеумочность переходит в несходство и незавершенность судеб, расщепляет на линии даже устойчиво-положенное. Вот представитель другой традиции, буйной, полнокровной, слитно-единой, германского рыцарства – Николай Оттович Эссен, воин по темпераменту, страсти, по устремлениям натуры – водил крейсер, броненосец, сражался неутомимо, яростно, упорно, умело – но вступил в адмиральский ранг и уклонился от обобщающих восхождений; обратился из адмирала над эскадрами в адмирала при минах, не чувствуя поддержки палуб, где скапливалась революция, ни гостиных, из которых расползался гной – общественное одиночество, обращающее от войны-бури наций к войне-пакостничеству неприкаянных одиночек. Порожденная им гипертрофированная видимость Балтийского театра, что мины равноценны эскадрам, разрасталась в инстинктивное избегание тех театров, где мины эскадр уже никак не могли заменить – океанских, главных; и почти вбивала в позвоночник устремление к оборонительному способу войны у своих побережий, при означающей символике наступательных действий набегами легких сил – в уклонение от боя главных и без каких-либо поползновений к десантам; войн не великой державы – мелкой крохоборки, и рождающих крохоборный флот: нет великих целей и дел – не будет и великих денег: не будет великого флота, – не будет и великой России, 2/3 границ которой морские, все более продуваемые ветрами с океанов, где с развитием техники копится и угроза; а и шире – заползая вглубь континента, обращается она в темное, позвоночное, складочный чулан, где доброе не собирается. Россия Романовская пресеклась, когда прервался ее бег к океанам; Россия Советская возрастала и никла со стремлением к Океану-Космосу… Вот и по-лучилось из натуры буйной, властной, что мощно реализовалась бы в Германии, деятелем более выдающимся, чем Хиппер, более значительным, чем Шпее, удивительнейшее существо по несопоставимости начал и концов – Русский Немец.

Итак, что должен был сделать неведомый морской офицер, знающий, что воюют не специалисты, а экипажи, но аттестацию им, которая начинается от судовых чрев и трюмных команд, дает снаряд и торпеда пошедшего на цель залпа; знающий, что число кораблей, это число нулей заготавливаемой мощи и ту единицу, что обратит их в десяток, сотню, тысячу, эскадру, флот, надо еще создать; думающий всю жизнь о войне, готовящий себя к войне, прозревающий свою войну, которую понесет доброхотам и врагам… – и вот, по указу отправленный на замену адмирала З. П. Рожественского. С чем он приедет к эскадре, вероятно, отправившись вместе с отрядом адмирала Небогатова, с тем, чтобы лучше узнать своего заместителя, и хотя бы часть соединения поставить в «свой» строй? Что он принесет с собой такого, что переменит эскадру почти совершенно за те 17 дней, от момента соединения всех отрядов до боя 14 мая?

Мне хотелось сначала назвать его условной фамилией «Бутаков», но кажется это действительно Белый Мандарин…

Естественно, он хорошо знает о крайней разнокалиберности и тактической разномастности состава русской эскадры, делающей почти немыслимым ее действия в единой колонне и если он даже и полагал некоторые изменения в качестве эволюций ядра 2-й эскадры вследствие полугодового совместного плавания – присоединение к ней 26-го апреля отряда Небогатова опять разрушает картину, и первый же выход в море 27-го полным составом окончательно убедит: соединить корабли в одну колонну – перемешать лисиц и ежей; и новейшие броненосцы и «Ослябя» должны быть безотлагательно исключены из этого сборища – это было очевидно уже и Рожественскому…