Чтение онлайн

«<...> На мое имя легла тень. Я себя не обманываю; я знаю, эта тень, с моего имени не сойдет. Но могли же другие люди — люди, перед которыми я слишком глубоко чувствую свою незначительность, могли же они промолвить великие слова: "Perissent nos noms, pourvu que la chose publique soit sauvee\"x В подражание им и я могу себя утешить мыс­лью о принесенной пользе. Эта мысль перевешивает непри­ятность незаслуженных нареканий. Да и в самом деле — что за важность? Кто через двадцать, тридцать лет будет пом­нить обо всех этих бурях в стакане воды — и о моем имени — с тенью или без тени?»[386] На родине Тургенева имя писателя по-прежнему находится в тени. Художественные достоинства тургеневских произведений очевидны всем, а вот как общест­венная фигура и мыслитель он остается предметом нескон­чаемых споров. Положение вещей, которое Иван Сергеевич описывал в одном романе за другим, тот мучительный выбор, перед коим стояли некогда русские западники, выбор, счи­тавшийся встарь явлением чисто русским, ныне предлагается уже всему человечеству. Стали распространенным, повсе­местным явлением и собственная тургеневская позиция, неустойчивая и ненадежная, и тургеневский страх — как перед реакционерами, так и перед варварами-радикалами, — страх пополам со страстным желанием сыскать понимание и одобрение пылкой молодежи. Еще более распространена теперь тургеневская неспособность — невзирая на искреннее сочувствие партии протестующих — решительно и беспово­ротно встать на чью-либо сторону при столкновении классов, идей и, прежде всего прочего, поколений. Добросердечный, встревоженный, копающийся в собственной душе либерал, свидетельствующий о сложных истинах — а этот литератур­ный тип Тургенев создал, в сущности, по своему же образу и подобию, — стал фигурой значения всемирного. Такие люди склонны, если битва становится уж очень жаркой, либо затыкать уши, дабы не внимать чудовищному грохоту, либо призывать к перемирию, чтобы спасти людские жизни, пре­дотвратить хаос. Что до упоминавшейся Тургеневым бури в стакане воды, она отнюдь не улеглась: она вырвалась далеко за пределы стакана и сотрясает ныне весь белый свет. Если духовное бытие личности, ее идеи, нелегкий нравствен­ный выбор, встающий перед каждым человеком, хоть что- нибудь значат, когда мы пытаемся объяснить ход и повороты истории — тургеневские романы, а «Отцы и дети» особенно, предстают не просто литературными шедеврами, а докумен­тами, столь же неотъемлемо важными для понимания рус­ского прошлого и нашего настоящего, сколь комедии Арис­тофана — для понимания жизни в классических Афинах, а письма Цицерона, или Диккенса, или Джордж Элиот — жизни в Давнем Риме или викторианской Англии.

Возможно, Тургенев и впрямь любил Базарова — но тре­петал перед ним наверняка. Писатель понимал и, в извест­ной степени, даже одобрял дело, за которое боролись новейшие якобинцы, но постоянно помнил, что именно рас­топчут их каблуки, — и боялся даже думать о последствиях. Нам самим, писал он в середине 1860-х годов, присущи «то же легковерие и та же жестокость, та же потребность крови, золота, грязи», нам самим суждено испытывать «те же пош­лые удовольствия» и терпеть «те же бессмысленные страданья во имя... ну хоть во имя того же вздора, две тысячи лет тому назад осмеянного Аристофаном <...>. Но искусство?., кра­сота?.. Да, это сильные слова; они, пожалуй, сильнее других, мною выше упомянутых слов. Венера Милосская, пожалуй, несомненнее римского права или принципов [17] 89-го года»[387]. Увы, и Венера Милосская, и произведения Бетховена и Гете погибнут. «Холодно глядящая богиня Изида», как Турге­нев зовет природу, не торопится: «в конце концов природа неотразима; ей спешить нечего, и рано или поздно она возь­мет свое. Бессознательно и неуклонно покорная законам, она не знает искусства, как не знает свободы, как не знает добра»[388]. Но зачем же столь усердно помогать природе, рано или поздно все на свете обращающей прахом, в ее работе? Обра­зование, лишь образование способно задержать этот мучи­тельный процесс, ибо цивилизация наша далеко не полно­стью обессилела.

Цивилизация и культура значили для русских, поздно добравшихся до стола, уставленного духовными гегелевскими яствами, больше, нежели для давно пресыщенных уроженцев Запада. Тургенев льнул и к той, и к другой более страстно, и болезненнее ощущал всю их уязвимость и хрупкость, чем его французские друзья, Флобер и Ренан. В отличие от них, Иван Сергеевич различал за спинами тупых добропо­рядочных мещан гораздо худшего, поистине страшного ротивника: молодых иконоборцев, помешанных на полном уничтожении существовавшего миропорядка, убежденных, что из пепла тот же час восстанет новое, справедливое и свет­лое общество. Но лучших меж новоявленными Робеспьерами он понимал так, как не понимали ни Толстой, ни даже Досто­евский. Он отрицал и отвергал их методы, он считал их цели наивными и карикатурными, но тургеневская рука не подня­лась бы против свирепого сборища, хотя бы потому, что это значило бы лить воду на мельницу генералов и бюрократов. Тургенев не различал никакого определенного пути: он стоял за постепенные меры, только за просвещение и образование, только за разум и здравый смысл. Чехов заметил однажды: писательское дело — не предлагать выходы из положения, а столь правдиво описывать положение существующее, столь честно представлять каждую грань и сторону его, что читатель просто не сумеет уклоняться от вопроса, поднятого автором. Вопросы, поднятые Тургеневым, остаются неразрешен­ными поныне. Нравственный выбор чутких, честных, четко мыслящих людей сделался со времен Тургенева, в нынеш­ние дни острейшего идейного противостояния, куда более сложным — и наличествует уже повсеместно. Тяжкий выбор, стоявший в тургеневскую эпоху лишь перед образованными гражданами отдельно взятого государства, которое только с известной натяжкой могло числиться европейским, ныне стоит перед любым человеком, представителем любого класса или общества. Тургенев распознал это явление в его зародыше — и описал с несравненной проницательностью, честностью и поэтической мощью.

Приложение

Д

умается, чтобы почувствовать российскую поли­тическую атмосферу 1870-х и 1880-х годов — и, в частности, воздействие на нее набиравшего силу политического терроризма, — полезно прочитать нижесле­дующую запись беседы Ф.М. Достоевского с широко извест­ным издателем А.С. Сувориным. И Суворин, и Достоевский твердо стояли на стороне самодержавия; либералы небезос­новательно числили обоих убежденными и неисправимыми реакционерами. Суворинский журнал «Новое время» был наилучшим и наиболее влиятельным повременным изданием крайне правого толка, выходившим в России под конец девят­надцатого и на заре двадцатого столетия. Учитывая полити­ческие взгляды Суворина, его запись кажется нам ценной вдвойне.

«В день покушения Млодецкого[389] наЛорис-Меликова я сидел у Ф.М. Достоевского.

Он занимал бедную квартирку. Я застал его за круглым столиком его гостиной, набивающим папиросы. Лицо его походило на лицо человека, только что вышедшего из бани, с полка, где он парился. Оно, как будто, носило на себе печать пота. Я, вероятно, «е мог скрыть своего удивления, потому что ону взглянув на меня и поздоровавшись, сказал:

Л ^ л/е«л только что прошел припадок. Я рад, оче«ь рад.

И он продолжал набивать папиросы.

О покушении ни он, «и л не знали. Но разговор скоро перешел на политические преступления, вообще, и «л взрыв в Зимнем Дворце в особенности. Обсуждая это событие, Дос­тоевский остановился на странном отношении общества к преступлениям этим. Общество, как будто, сочувство­вало им, или, ближе к истине, «е знало хорошенько, яя/с /с «ил/ относиться.

Представьте себе, — говорил он, что л/ь/ с вяли стоим у окон магазина Дациаро и смотрим картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждет и все оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему дру­гой человек и говорит: "Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину". Мы это слышим. Представьте себе, что л/ь/ это слышим, что люди эти так возбуждены, что «е сораз­меряют обстоятельств и своего голоса. Как бы мы с вами поступили f Пошли ли бы мы в Зимний Дворец предупредить о взрыве, или обратились ли к полиции, /с городовому, чтобы он арестовал этих людей? Вы пошли бы ?

Нет, не пошел бы...

//л «е пошел. Почему? Ведь, это ужас. Это — преступление. Мы, может быть, могли бы предупредить.

Дидро, Дени 91,111,138,290 Диккенс, Чарльз 78, 394 Добролюбов, Н.А. 62, 259, 344, 376,

443,445,446 Достоевский, Ф.М. 19, 29, 47, 59, 62, 63, 66,67, 131, 207, 256, 269, 290, 303, 308, 337, 345, 366, 428, 429,468, 474, 491,493

ж

Жид, Андрэ 87 Жихарев, С.П. 56,120 Жорж Санд 46, 272, 275, 427 Жуковский, В.А. 270

к

Кабэ, Этьен 46,177, 220

Кант, Иммануил 224, 245, 335

Каракозов, Д.В. 356

Карамзин, Н.М. 295

Кареев, Н.И. 100,102,103

Карлейль, Томас 151, 395

Катков, М.Н. 41,60, 235, 255, 455,456,

460, 464 Кольцов, А.В. 295,296 Конт, Огюст 42, 80,112, 243 Короленко 267,428,429 Кошелев, А.И. 37,60,62 Кравчинский, С.М. 222, 382,477 Кропоткин, П.А. 357,477 Кутузов, М.И. 95, 96, 99, 138, 152 Кюстин, Астольф де 62

л

Лавров, П.Л. 259, 302, 355, 358, 380,

387,467,471,477 Ламеннэ, Фелиситэ-Робер де 58,131, 220, 354

Ламетри, Жюльен Офре де 138

Ленин, В.И. 189,259, 355, 358, 367, 374,

385, 387, 388, 389, 446,463 Лермонтов, М.Ю. 236, 271, 332 Леру, Пьер 46, 166,220, 272, 319 Ломоносов, М.В. 294 Луи-Филипп 46,277 Лукреций 66,269 Луначарский, А.В. 305, 455

М

Мадзини, Джузеппе 156,157,161,163,

174, 321,327, 343, 354, 481 Маркс, Карл 37, 80, 94, 164, 200,244,

354, 359, 387, 388, 450 Мартов, Ю.О. 259, 366 Местр, Жозеф де 117-135,142, 148,

149,152,153 Милль, Джон Стюарт 42, 112, 321, 376 Мишле, Жюль 161,163,166 Монтескье, Шарль де 78,139, 335,473 Монтэнь, Мишель де 66 Мопассан, Ги де 406, 412, 413

Н

Назарьев, В.Н. 79,396 Наполеон III 178

Некрасов, Н.А. 52, 58, 236, 255, 259,

305,310, 376, 382, 398,406 Николай I 26, 50, 60, 213, 222, 348 Ницше, Фридрих 66,118, 224, 438

о

Огарев, Н.П. 38,188,196, 342

п

Петрашевский, М.В. 57, 58, 59 Петр Великий 209,270,281,359 Писарев, Д.И. 112, 368, 374,458 Платон 66, 95,115, 224, 268

А

Аксаков, И.С. 44,62, 255, 256, 284, 303 Александр I 210,410 Александр II 40,48, 348, 383, 426,430 Анненков, П.В. 39,48, 70, 205, 206, 232-234, 236, 256, 259, 273, 292, 316, 318, 455,459,460 Аристотель 66,418 Ахшарумов, Н.Д. 58, 72,100