Чтение онлайн

Слово отца Алексия

«Ум – только рабочая сила у сердца», – часто повторял отец Алексий. Своих духовных детей он не благословлял читать сложные духовные книги, зато всем без исключения рекомендовал жития святых и сочинения аввы Дорофея[21].

«Ничего, что молитва пока не идет, – говорил он. – Вникайте в ее слова. Пусть умом, пусть как-нибудь, но молитесь, молитесь. Здесь главное покой. Когда успокоится ваша жизнь, тогда и молитва наладится».

Отец Алексий редко благословлял кого-то на строгий пост. Говорил, что, если в гостях во время поста подадут скоромное, нужно есть, чтобы не смутить хозяев. Часто повторял: «Нужно больше обращать внимания на духовный пост. Если будешь соблюдать пост духовный, понадобится и телесный. А если мы будем обращать внимание только на телесный, то уподобимся фарисею. При посте духовном и телесном нужны еще добрые дела».

Добрым делам отец Алексий придавал особенное значение.

«Надо быть как бы чужим для самого себя, – объяснял он. – Жить только жизнью других. О себе никогда не вспоминать, себе ничего не желать. Забыть себя, свое „я“, забыть совсем и свою душу, ее желания, ее стремления. Помнить твердо только одно: служить изо всех сил и больше сил своих Господу Богу своему, служением ближнему, любя его больше, нежели самого себя».

В начале июня 1923 года, за несколько дней до смерти, священник Алексий Мечев составил свое знаменитое «надгробное слово».

«Присмотритесь ближе к этой житейской суете мира, – писал он. – С утра до поздней ночи, от ночи до утра мир суетится для себя. Бывают, правда, минуты – войдет человек в храм; обнимет его сила небесной жизни – и он в горячей молитве забудет мир с его страстями, с его безбожием в жизни, духом понесется в небо: он готов после жить только для неба, готов своими объятиями обнять все человечество; он с омерзением смотрит на свои грехи и пороки – и в его душе разливается как будто особенный мир… Но вот он опять вне храма; проходят две-три минуты, и увы! Где прежний мир, где прежняя любовь и вера? Дух суеты мирской, как ураган в пустыне, дохнет на прослезившегося человека житейской заботой – и снова начинается старая жизнь по плоти, снова открывается работа миру и страстям. И так до нового момента поднятия духа.

А как относятся люди друг к другу? Что прежде всего в этих отношениях? Себялюбие, которое во всем видит и ищет только свою пользу. Что мне говорить о страшных грехах, которые порождаются этим самолюбием.

Итак, забывающий Бога христианский мир! Опомнись! Оставь мирскую суету и познай, что на земле нужно жить только для неба…»

Отче Алексие, моли Бога о нас!

Глава 3
Святейший патриарх Тихон

[22]

Святитель Тихон, Патриарх Московский и всея Руси († 1925); 25 марта (7 апреля), 26 сентября (9 октября)

А Церковь – нечто более, чем мы.

Не высказать Ее надмирной сути.

Она – источник, неподвластный мути,

Она – надежда посреди чумы.

Апрель 1925 года. После смерти Ленина большевики, победившие в гражданской войне, продолжают дележ власти. Уже проиграли троцкисты, на очереди – блок Каменева—Зиновьева. Растет влияние Сталина. «Мировая революция» так и не началась. Бухарин развивает идеи о построении социализма в отдельно взятой стране. А в это время народ провожает в последний путь своего Патриарха…

По воспоминаниям очевидцев, трамваи не вмещали народа, желающего утром 12 апреля 1925 года, в праздник Вербного воскресенья, попасть в Донской монастырь. Садясь в трамвай, люди говорили только: «К Святейшему», и кондуктор знал, куда дать билет. Все слои населения – не только Москвы, но и прилегающих городов и сел – устремились на похороны Патриарха.

«Много площадей, улиц и переулков мелькало мимо окон вагона, и везде одна и та же картина: на остановках густая толпа ожидающих, по обеим сторонам улиц – сплошная стена пешеходов, и чем ближе к Калужской площади, тем все больше росли эти волны народные, – писал очевидец событий, ленинградский протоиерей Н. – На Калужской творилось что-то необыкновенное: из всех улиц прибывали все новые и новые толпы, образовался какой-то водоворот из людей, трамваев, экипажей и, покружась по площади, шумным потоком устремлялся в Донскую улицу. Мы вышли из трамвая… Вся Донская была запружена народом, оставался только узкий проход, по которому бесконечной лентой тянулись извозчики и изредка автомобиль. Весь двор монастыря был уже полон народом…»[23]

В переполненном Донском соборе у гроба Святейшего двенадцать архиереев и двадцать четыре священника служили литургию, потом на амвон вышел митрополит Петр, патриарший местоблюститель. «Я не могу говорить, – сказал он, – слезы душат меня… Вечная память тебе, закатившееся солнышко Земли Русской!»

Начался чин отпевания. В нем участвовали четыреста священников и шестьдесят три архиерея. Митрополиты читали Евангелие. Епископы – антифоны.

«На амвон вышел Преосвященный Борис, епископ Можайский, – описывал происходившее протоиерей Н.

– Сегодня мы погребаем одиннадцатого Патриарха Всероссийского Тихона. На похороны его собралась почти вся Москва… Вспомните, как горячо, беззаветно любили вы его. И он вас так же любил. Он отдал вам свою чистую душу… В этот день праздника нашего пропойте ему, вашему незабвенному Святейшему, последнее „Осанна“. Мы споем ему такое торжественное, победное „Осанна“. Это будет наш последний горячий привет.

– Осанна! Благословен грядый во имя Господне!

Церковь рыдала. С такими же приблизительно словами обращался Преосвященнейший к огромнейшей массе молящихся с двух портиков собора. Его голос был слышен по всей ограде монастыря.

Лес хоругвей двинулся к выходу.

За ним, по четыре человека в ряд, выходили священники… Когда я поднял глаза, то с высоты площадки увидел необыкновенное, грандиозное зрелище. Весь громадный двор монастыря был полон народом, стоявшим так тесно, как в многолюдном храме в Пасхальную заутреню. Монастырские стены, башни, крыши домов, деревья и памятники – все было покрыто народом… Сквозь большую арку видна уходящая вдаль к трамваю улица Донского проезда; там стояла такая же густая толпа, как и во дворе монастыря… Медленно двигались мы по направлению к воротам… Вдруг вся толпа притихла как один человек. Шум и говор смолкли, кажется, слышно, как муха пролетит. Я оглянулся. На высокой площадке перед собором стоял с поднятой рукой епископ Борис Можайский.

Все взоры обратились на него. „Молчите, епископ будет говорить“, – слышалось кругом.

И епископ заговорил. Это говорил „власть имущий“. Это говорил вождь, сознающий, что вся эта многочисленная толпа повинуется его слову.

Одно мановение руки – и весь этот народ двинется как громадная толпа или застынет как каменное изваяние.

– Сейчас архипастыри вынесут гроб Святейшего Отца нашего Патриарха Тихона… Вы собрались отдать ему последний долг… Последний долг тому, кто так любил вас… Он любил вас всею силою своей великой души. Он жил для вас. Он душу свою полагал за вас, своих любимых духовных детей, – бросил епископ в толпу короткие, значительные фразы. Послышались рыдания. У мужчин на глаза навернулись слезы. – Покажите же и вы свою любовь к нему. Милиции нет. За порядком смотреть некому. Вся ответственность лежит на мне. – Владыка поднял руку к груди. – Покажите же до конца вашу любовь. Никто ни с места!

Из собора показалось шествие. Архипастыри в белых облачениях и золотых митрах несли гроб Святейшего Патриарха. Хор сестричества шел за ними. Поражали бледные лица сестер-певчих, утомленных многочасовой службой. Пение хора слилось с перезвоном колоколов…

Вся громада верующего народа запела „Вечную память“, и эти мощные звуки неслись далеко за стены монастыря, но никто не сходил с места, пока процессия не обошла вокруг собора… „Помощник и покровитель“, – слышалось пение. Сам народ устроил цепь. Не было ни толкотни, ни давки.