Чтение онлайн

«Отец Алексий, ведь невозможно с вами служить, – говорил псаломщик. – Я на что крепкий, и то захлебываюсь от слез. Разве можно так доводить людей, ведь в обморок упадут, что с ними тогда делать? А ведь обвинят вас. Нельзя же так плакать!» Отец Алексий, благословляя его, отвечал: «Илюша, уж я такой грешный, что не могу не плакать». – «Да нет, нет, отец Алексий, не надо так расстраиваться. Ведь у вас дочка, сынок, внучка – вы им нужны, – наивно утешал его псаломщик. – Не надо, не расстраивайтесь так. Вон отец Петр, у него и колом не вышибешь слезу-то: поскорее да поскорее – и с колокольни домой! А вы этак долго служите: и поесть хочется, да и от слез сердце болеть начало, помилуй Бог, еще умрешь!» Отец Алексий сдержанно посмеивался, хлопал псаломщика по плечу и отвечал: «Илюша, не расстраивайся, я постараюсь не плакать. А как не плакать: грехов-то у нас с тобой много!» – «Много-то много, – недовольно тянул Илья, – а все-таки надо посдержаннее и поскорее, вот как наш отец Петр».

Во многих воспоминаниях повторяется одна деталь: маленький и невзрачный священник Мечев во время службы казался людям большим и даже огромным. В народе говорили, что своим духом он может и камни заставить служить Богу…

«Старец на приходе»

«От природы я имею очень жалостливое сердце», – говорил отец Алексий. «И действительно, – вспоминал один из священников, близко знавших его, – всегда поразительна была степень его жалостливости. Стоило батюшке вспомнить чье-то горе, и независимо от того, к какому времени оно относится, батюшка уже плакал, задыхался и судорожно хватался руками за грудь».

Старец утверждал, что наступило время, когда «все пустынники и затворники должны выйти на службу народу». Многие его не понимали. Отец Алексий был учеником Иоанна Кронштадтского, но, как хорошо сказал священник Сергий Мечев, если отец Иоанн был молитвенником, то настоятель Николаевского храма был единственным в России «старцем на приходе».

В самом деле, кронштадтский пастырь молился, исцелял, проповедовал, но он почти не давал советов, не принимал народ, как принимают старцы. Отец Алексий вывел старчество из монастыря в мир. И многим это не понравилось. Над ним смеялись, говорили, что к нему ходят какие-то кухарки.

В монастырях качали головой: «Взялся батюшка не за свое дело. Если он старец, то должен быть в монастыре. А он взял из монастыря только службу и пение». В это самое время в миру судачили, что отец Алексий хочет всех упрятать в монастырь и завел у себя бесконечную службу… Но он поступал по-своему и говорил, что не может иначе.

«Нельзя натягивать душу, как струну», – любил повторять отец Алексий. Часто он исправлял ошибки других священников, своей волей освобождал от тяжелых епитимий, отменял приказания строгих старцев, освобождал от обетов, которые люди неразумно принимали.

Однажды к нему пришла женщина, находившаяся на грани самоубийства. Случилось так, что она вышла замуж гражданским браком за неверующего человека. Брак оказался неудачным, а настоятель храма, где она была прихожанкой, не только отлучил ее от причастия, но и вообще запретил появляться в церкви. Отец Алексий принял ее с любовью, исповедал и приобщил Святых Таин.

В другой раз в его храм пришла знаменитая цыганская певица Анастасия Вяльцева. «Уж вы-то меня не прогоните, отец Алексий?» – спросила она. Вяльцева выходила замуж. Отец Алексий не прогнал. Все было очень скромно и тихо, перед венчанием певица исповедалась в грехах.

А вот еще один случай, показывающий, как терпелив был отец Алексий.

…Муж одной из прихожанок был неверующим, о чем та сильно скорбела. «Ничего, ничего, – утешал ее отец Алексий. – На вот, передай ему просфору». Однажды та пожаловалась: «А Ваня, батюшка, просфоры-то ваши святые ест с супом!» – «Ну и что?» – «Как что? Ведь нужно натощак». – «Таким, как вы, – натощак, а мы с Ваней будем есть с мясным супом!» – отрезал отец Алексий.

Часто к нему приходили с вопросами: что делать – продавать шубу или нет? Открыть лавку или корову купить? Многие удивлялись, глядя, как отец Алексий терпеливо выслушивал этих людей, никогда не гнал от себя. Однажды в разговоре с близким человеком он признался: «Да, приходится заставлять себя слушать. Нужно понуждать себя входить в их интересы, стараться чувствовать, как они чувствуют, думать, как они думают. Таким образом их состояние становится для тебя ясным. Начинаешь их жалеть, а жалея – любить… Привыкнуть к этому трудно. Кто бы к тебе ни пришел, переживай с ним то, что он переживает. Входи в его душу, а себя забудь, совершенно забудь себя…»

Шла к нему и интеллигенция – это были уже другие проблемы, другие запросы души. Он во все вникал, всем давал совет. Но если при нем начинали умствовать, пускаться в отвлеченные построения, он смеялся: «Я неграмотный, не понимаю».

Случалось, что духовные дети, выслушав его совет, поступали по-своему. Он никогда не сердился, не осуждал. И только когда человек на собственном опыте убеждался в гибельности своеволия, говорил: «Ну вот, я предупреждал, не надо так, а теперь видишь сам, что вышло».

Когда его обижали, он не возмущался, никого не наказывал. «Эх, ты какой! Разве так можно?» – больше ничего не говорил, только ласково улыбался. И часто эта улыбка заставляла виноватого тут же просить прощения…

Иногда другие священники выговаривали отцу Алексию, что он нарушает устав. Тогда батюшка плакал: «Простите, мои дорогие, может, я не так делаю, но уж очень жалко мне людей, и хочу, чтобы всем хорошо было». И кланялся в ноги.

Ни в храме, ни дома он не имел и свободной минуты. Очередь к нему на квартиру выстраивалась с раннего утра. Отец Алексий успевал с каждым поговорить, каждого приласкать и утешить. Другой священник едва успел бы за это время поговорить с одним, а отец Алексий отпускал десять человек: он утешал не рассуждениями ума, а голосом сердца и многолетним опытом любви.

Дар прозорливости и исцелений

Преподобный Нектарий, последний великий старец знаменитой Оптиной пустыни, часто говорил москвичам: «Зачем вы едете к нам? У вас есть отец Алексий».

Под внешней простотой «деревенского батюшки» скрывался подвижник, духом горевший к Богу. И Бог открывал отцу Алексию тайное в судьбах людей, приходивших к нему. Маросейский священник обладал и даром исцеления.

…Писатель Александр Добровольский (Тришатов) заболел туберкулезом. Температура не опускалась ниже 39, кашель разрывал грудь. Ночью ему меняли по две рубашки: они намокали от пота. На рентгеновских снимках ясно виден был открытый процесс.

Почувствовав приближение смерти, Добровольский решил просить отца Алексия исповедать его. Близкие помогли ему добраться до церкви. Увидев его, отец Алексий повернулся и ушел в алтарь. И так несколько раз он подходил к больному, а потом снова скрывался в алтаре. Добровольский не понимал, что происходит. Наконец отец Алексий вернулся окончательно.

«Я невольно упал на колени, – вспоминал писатель. – Такого батюшку я еще не видел. Он был точно охвачен духовным восторгом. Он ликовал. Его лицо было полно такого света и радости, что я, не смея на него смотреть, приткнулся лицом к аналою. И сейчас же батюшка накрыл меня епитрахилью и, крестя всего: спину, голову, грудь, – прочел разрешительную молитву. Я поднялся. Я все еще боялся взглянуть на него. Слышу спокойный, громкий, немного глухой голос: „Отстоишь литургию“».

Александр отстоял литургию. Его привели домой. Когда он лег в постель и измерил температуру, она оказалась нормальной – впервые за два месяца! Кашля не было. Через два дня он снова был в диспансере, и его долго обследовали. «Что вы делали?» – кричал на него главный врач. «Я ничего не делал, только лежал», – ничего не понимая, чуть не плача отвечал Добровольский. – «Ну и лежите!»

Рентгеновский снимок показал только следы старого процесса – Александр был совершенно здоров.

В другой раз заболела Мария Тимофеева, регент хора в Николаевском храме. Болезнь была очень серьезная: врачи запретили ей не только петь, но и разговаривать и не давали гарантий выздоровления. «Ну-ка, открой мне свой ротик-то», – сказал Марии при встрече отец Алексий. «Я открыла рот и вдруг почувствовала батюшкины уста около своих уст. Он дунул мне в рот, сказав: „Во имя Отца и Сына и Святого Духа исцеляется раба Божия девица Мария“», – вспоминала Тимофеева. Потом отец Алексий перекрестил ей горло, помазал маслом и сказал: «Вот и вся операция. Пой и прославляй Господа. Только никому не сказывай, не болтай, молчи».