Чтение онлайн

Наступили жаркие июньские дни. Дина каждый день гуляла с малышом. Она брала у хозяйки большой плетеный кош, выкладывала сеном, застилала пеленкой и носила в этой корзине Славика. Унесет куда-нибудь за деревню, в кустики, рас­пеленает его на солнышке - малыш резвится, пускает пузыри, шевелит ручками- ножками, а молодая мамаша млеет от счастья. Однажды в момент такого сладко­го времяпрепровождения к Дине подошла - она и не услышала как - разведчица одного из отрядов, стоявших рядом со штабом. Дина часто ее видела. То эта дев­чонка промчится верхом на лошади с автоматом за спиной. А то в телеге едет, вся в рванье, босая.

– Выбачайте, дазвольте я пагляжу на вашего хлопчыка, - сказала она негромко и просительно.

Дина удивлённо глянула на девчонку. А та, затаив дыхание, с таким обожанием, искренним восхищением и радостью смотрела на ребенка, что Дина улыбнулась, чувство благодарности и симпатии колыхнулось в материнской душе.

– А як кличуть хлопчыка?
– тихо спросила девушка.

– Славик.

– А яки ж ты цудоуны, Славичак, - сложив руки, словно перед иконой, гово­рила девушка, с обожанием глядя на младенца. Дина внимательней рассмотрела девушку. Это была чудесная белорусская сельская красавица. Ничего необыкно­венного ни в ее лице, ни фигуре не было, но все в ней являло такую гармонию пре­лести и девичества, что хотелось смотреть на нее не отрываясь. Ее удивительно синие глаза восхитительно контрастировали с черными, очень тонкими, вьющи­мися волосами, заплетенными в тугую косу. Сквозь загар человека, много бываю­щего на солнце, проступал густой здоровый румянец щек, а под расстегнутой на груди гимнастеркой виднелась жемчужной белизны кожа.

– Хочешь такого?
– спросила Дина.

Девушка счастливо взглянула на Дину и энергично-радостно кивнула.

– Как зовут-то?

– Лена. Лена Станкевич.

– От кавалеров, наверное, отбоя нет.

– А ну их!
– нахмурясь, улыбнулась Лена.
– Немашака часу з гэтыми кавале­рами займацца.

– А чем же ты так сильно занята?

– Як чым?
– подняв брови, удивилась Лена. Она уже стояла на коленях перед ребенком, наклонившись и прижав руки к груди, и глазами неотрывно гладила и ласкала дитя.

– Дазвольце я поцелую Славичыка?
– попросила, умоляюще глядя на Дину.

– Поцелуй, - улыбнулась Дина.

Лена чрезвычайно осторожно нагнулась к малышу, дотронулась ладонью до его крошечной ножки и осторожно-осторожно, нежно-нежно поцеловала её. По­том выпрямилась и, как показалось Дине, смахнула слезу.

– Ну, дзякуй вам, - растроганно сказала Лена, - я ведаю, вы - Дина, жонка Пав­ла Васильевича.

Дина кивнула, чуть улыбаясь и с удовольствием глядя на девушку. Она каза­лась ей чистой и светлой, как лесная криница.

– Хлопцы дужа паважаюць Павла Васильевича, - говорила Лена.
– И сумуюць, что ен пайшоу з атрада.

– На повышение, так приказали, - ответила Дина.

Лена промолчала, чуть нахмурясь, но потом улыбнулась ясно.

– До пабачення, Дина.
– И быстро пошла к деревне.

А еще минут через тридцать по дороге проскакали четыре всадника. Среди них, с автоматом за спиной, была Лена Станкевич.

Начштаба соединения Пранягин мотался по отрядам, занимаясь созданием бригад, делением отрядов, обучал новоназначенных командиров и начальников штабов отрядов и бригад. А бывало, днями сидел в штабе, занимаясь обобщением поступающих сведений, проработкой боевых операций. Руководство соединения периодически проводило совещания командиров отрядов, на которых обычно об­суждались вопросы боевой подготовки, дисциплины, обеспечения боеприпасами, совместных действий и, в целом, ситуация в области. На одном из таких сове­щаний Сидорский вдруг заговорил о самом Пранягине. Он похвалил организа­торские способности, отметил его роль в организации партизанского движения и личные боевые качества. А потом неожиданно назвал имя Дины. Напомнил о том, что она из буржуазной еврейской семьи. Да, в боевых действиях она проявила себя смелым, решительным бойцом. Но при этом она своенравная, неуправляе­мая, склонная к анархизму и безответственным высказываниям. Но самое глав­ное - являясь сожительницей, даже женой начальника штаба соединения, она как бы протекционирует мелкобуржуазным настроениям и анархическому поведению многих бойцов еврейской национальности.

Пранягин был ошарашен. Он молчал, не знал, что ответить. Ведь как бы само собой ясно: они - семья. Что еще кому надо? Но тут стали подниматься некоторые командиры и завели ту же волынку, но в более корявом, примитивном изложении. После выступления Сидорского не сочла возможным промолчать и его челядь - комиссар, редактор газеты, чины помельче. Говорили о партии, о тяжелой войне, об интернационализме, о невозможности «быть коммунистом и жить с женщиной из буржуазной семьи».

– Да ладно. Пусть бы только из буржуазной - могла бы отречься и порвать с семьей, - снова заговорил Сидорский.
– Но скажите мне, - обратился он к коман­дирам отрядов и соединений, - может ли начальник штаба видного, известного в Москве партизанского соединения жить с еврейской женщиной?

На какое-то время наступила тишина. Каждый из присутствовавших парти­занских мужиков-командиров при всяком удобном случае очень активно жил с какой-нибудь женщиной - будь то законная или походно-полевая жена, а то и про­сто случайная коханка на день-другой. И грехом такое положение дел никто не считал. Война диктовала свои законы, вырабатывала свою логику поведения: если ты сегодня упустил возможность переспать с согласной на это красавицей, то зав­тра такого случая может и не представиться, ибо всегда есть угроза, что жизнь закончится внезапно, одним выстрелом. На национальности женщины внимание никогда не акцентировалось. Вот есть женщина, милая, влекущая, и какие еще во­просы? На семейную жизнь уважаемого всеми Пранягина смотрели как на жизнь счастливца - такую молодую красотку отхватил. А главное - она так преданно его любит. Женская верность, преданность среди мужчин в особой, очень высокой цене. На Павла и Дину партизаны смотрели как на мужа с женой - они таковы­ми и являлись. И в голову никогда и никому не приходило, как из Москвы могут смотреть на жену Пранягина и смотрят ли вообще? Им что там - больше делать нечего?

– Да что ты, Павел Васильевич, за нее уцепился?
– вдруг заговорил один из­вестный своей грубостью и прямотой, которой маскируется подхалимство перед начальством, командир.
– Тебе что - баб мало? Так ты скажи, какую тебе надо, мы любую доставим. Хоть целый взвод.

Сидорский, довольный таким выражением «народного» мнения, весело за­смеялся.

– Слышишь, что люди говорят? Откладывать некогда, решай сейчас - раз и навсегда. Мы ее отправим в семейный отряд, твоя привязанность к ней пройдет. Появится другая женщина, а ребенок, сын, останется с тобой. Надо поступить ре­шительно, по-мужски. Перед тобой карьера, рост. Прямо сейчас, не заходя домой, поезжай в отряды, а мы тут все решим.

И вдруг заговорили другие командиры. Да все о том же: еврейка да еврейка.

Пранягин молчал, молчал, молчал. Мало того, что он совершенно не ожидал подобного разговора, он не предполагал, что против него вдруг может быть орга­низован такой грубый, настойчивый коллективный натиск со стороны тех, прежде всего, кого это вовсе не касалось, - партизанских командиров. Многих из них он принимал в отряд в сорок первом - сорок втором, когда они были почти потеряв­шими от скотского отношения к ним в плену человеческий облик. Пранягин брал их в отряд практически на одном человеческом доверии в искренность их рас­сказов. Они потом не один раз - и он об этом не просил - клялись ему в верности, дружбе, преданности и благодарности «по гроб жизни» за человеческое участие в их судьбе.

И вот сегодня они повели себя как псы - какое они имели моральное право касаться его личной жизни? Но они жестоко и грубо позволили себе вторгнуться в неё своими, скорее всего кем-то подсказанными, советами, поучениями, с кем ему жить, кого любить. И вообще, каким ему быть на этом свете. Кто-то из них даже упрекнул его, назвав «гуманистом» и поставив это в укор. Скорей всего - да, он гуманист. По отношению, прежде всего, к своим товарищам по оружию, к со­гражданам своей страны. И вообще, к людям, которые в гуманизме нуждаются. Он, наивный, полагал, что и к нему так отнесутся - гуманно. Но ему высказали слова-гнет, слова-угрозы. Говорили злобно - «еврейка». Из зависти? Из непри­язни к Дине? К евреям? Попробуй найди ответ. Попробуй пойми, попробуй поди­скутируй. И острой болью в сердце, тяжестью на душу его человеческую навали­лась вдруг тоска-маята, какой не испытывал никогда вообще: предательство. Да, это предательство. В самые тяжкие времена сорок первого - сорок второго годов, когда замерзали, гибли, голодали, ничего подобного не случалось. Провокаторы- шпионы встречались, а чтобы промеж себя вдруг разделиться, вдруг обвинить из- за национальности - и в голову не приходило. Значит, внутренние враги - евреи. Это сегодня, а завтра кто?

Он понял, что этот разговор - не пустое перемалывание слов, не примитивная попытка «перевоспитания», а приговор. Или ты делаешь, как мы говорим, или тебя не станет - такого. Его просто уничтожат. А затем Дину. Подчиниться, по­слушаться, выполнить их требование - единственная возможность в данных усло­виях остаться в живых.

Знал бы он в сорок первом, к чему его подведут «товарищи по оружию» в со­рок третьем...

За ужином после совещания Пранягин сильно выпил, чего с ним прежде не бывало. Покачиваясь, выбрался из полной табачного дыма хаты на свежий воз­дух. Неподалёку ярко горел костер, с сердечными замираниями и переливами там играла гармошка. Он шагнул в темноту, плохо соображая, куда собирается идти. Но сделал еще несколько неверных шагов и нащупал колодезный сруб. Да, вот что надо - холодной воды, голова раскалывается. Опустил скрипучего журавля, деревянное ведро отяжелело, невидимая в черноте ночи вода выплёскивалась из ведра, и вспомнилось что-то родное. Что? А, Волга, Волга-речка. Плеск ее воды - первый звук, запомнившийся в жизни навсегда. Поднял ведро и, широко расста­вив ноги, опрокинул воду себе на голову. Сразу стало легче, свежее.