Чтение онлайн

К месту засады, неподалеку от деревни Медведичи, прибыли за полночь. Выш­ли к санной дороге, по которой, согласно информации, могут проехать немцы. До­рога узкая, укатанная, по обоим сторонам огромные, разлапистые ели, высокие, по пояс, сугробы чистого пушистого снега.

На расстоянии броска гранаты остановились. Орловский объяснил важность предстоящей операции, поставил боевую задачу, распределил обязанности. Еще раз подчеркнул: любое действие - только по его команде. Бойцы распределились цепочкой вдоль дороги, каждый вытоптал себе в глубоком снегу ямку, присел в ней, чтоб быть ниже уровня снежной кромки, и замер.

В шестом часу утра послышался скрип саней. «Едут!» - промелькнула мысль. Показалась первая упряжка, вторая, третья... седьмая... одиннадцатая. Высокопо­ставленные охотники ехали молча, настороженно, в сопровождении подразделе­ния эсэсовского охранного батальона, державшего оружие наготове. «Более со­рока автоматов», - сразу определил Орловский и понял, что в этой ситуации цель операции может быть и не достигнута. Поскрипывая, охотничий поезд скрылся в вековой Пуще. Еще через некоторое время Орловский встал и негромко приказал всем отойти в глубь леса. Собрались на опушке.

– Сейчас они нас ждали, - пояснил командир.
– На обратном пути ждать не будут. И мы нападем.

Перекусили всухомятку, погрелись, не разводя огня, и опять заняли боевые по­зиции. В течение дня еще несколько раз отходили погреться, хлопая руками и топая ногами. Вдали слышались ружейные выстрелы - охота шла удачно, с раз­махом. Каждый боец в засаде желал немецким генералам побольше охотничьих трофеев, покрупнее добычу, чтоб увлеклись немцы, впали в состояние беспеч­ности, чтоб потом весело, шумно, с водкой, у костра праздновали свой успех и пьяными, беззаботными уже возвращались домой. Так и произошло. Издалека в сумерках угасающего дня были слышны веселые голоса немцев, их смех. Потом какая-то фраза - и опять врыв арийского хохота в тишине Машуковского леса под Барановичами. Показались упряжки.

Орловский зорко всматривался в едущих. Гауляйтера Кубе нет, но вот сани, в которых блаженно развалился, укрывшись медвежьей дохой, генерал Фридрих Фенс, барановичский гебиткомиссар. В следующих санях еще один генерал. Ор­ловский, встав на колено, метнул в сани толовую шашку. Взрыв! И сразу беше­но ударили все автоматы и ручные пулеметы партизан. Смятение, паника, крики, ржание лошадей, ответный огонь - завязался бой, уже множество убитых врагов попадало в снег.

Но генерал Фенс жив. Он не растерялся - откинув медвежью доху, лежа на жи­воте, прямо с саней открыл огонь из автомата в нападающих. Орловский припод­нялся, чтоб бросить вторую толовую шашку, взмахнул рукой, и в этот момент пуля попала в детонатор! Взрыв! Орловского отбросило в сугроб, снег моментально окрасился кровью из обеих покалеченных рук партизана-полковника.

Но накал боя не снизился. Наоборот, темп стрельбы и плотность огня достигли осатанелых пределов, бешенство боя нарастало посекундно, каждый и с той и с другой стороны знал, что исход схватки - это полное уничтожение противника. В это время пулеметчик Блинов и комиссар группы «Соколы» Ивашкевич, тоже работавший в этой операции пулеметчиком, перебежали с правого фланга через санную дорогу в тыл немцам и стали расстреливать их со спины. Уже убиты оба генерала-охотника, отстреливающихся с немецкой стороны все меньше с каждой минутой. Натан Ликер длинной очередью по черным шинелям опорожнил диск автомата и кинулся к раненому командиру. С другой стороны к Орловскому спе­шил Хусто Лопес, сослуживец полковника по Испании. На ходу Натан сбросил по­лушубок, раскинул на снегу как подстилку. Хусто, обхватив Орловского за грудь, приподнял его и втащил на полушубок. Орловский смотрел на них с непередавае­мой яростью, он был в полном сознании, но, оглушенный, ничего не слышал, и ему казалось, что бой прекратился, что из-за его ранения партизаны отступают.

– Стреляйте!
– кричал он.
– Стреляйте!

Схватившись за края полушубка, партизаны поволокли на нём командира в глубь леса - там стояла запряжённая в сани лошадь. Осторожно уложили ранено­го на сено, и один взялся за вожжи и погнал лошадь, а другой, вытащив брючный ремень, на ходу перетягивал покалеченные руки командира, останавливая кровь. Они гнали лошадь в Святицу, к партизанскому доктору Виктору Лекомцеву.

Скоро бой не стал слышен - то ли уже закончился, то ли далеко от места уеха­ли. Потом выяснилось: два генерала, несколько старших офицеров и почти вся охрана были уничтожены на той санной дороге. Несколько охранников сумели спастись, но немцы сами их расстреляли: спасаться надо вместе с охраняемым. А Кубе был на той охоте, но, доехав до деревни Синявка, углубляться в Пущу не рискнул...

В Святицу добрались густой ночью. Лекомцев быстро осмотрев раны, тотчас бросил в кипяток слесарную ножовку и остро заточенный нож. Затем помыл свои руки самогоном, а Орловскому прямо в глотку влил стакан спирта - вместо нарко­за. И несколько человек навалились командиру на руки-ноги.

Орловский все время был в сознании. И когда ножом ему срезали мягкие ткани на руках, и когда начали отпиливать кость на правой, он все слышал, видел, по­нимал. И во время всей операции сознание не оставляло его.

Операцию не удалось закончить. Прискакал верховой от выставленного на до­роге дозора и доложил - немцы. Узнав о расстреле партизанской засадой высо­копоставленных охотников, фашисты оперативно организовали преследование крупными силами. Окровавленного, полуголого, беспомощного Орловского на одеяле вынесли на мороз, опять положили в сани, накрыли тулупом, и Ликер по­гнал лошадь в лесную глушь, хорошо им уже изученную. На других санях ехала группа автоматчиков прикрытия. Остановились на опушке, быстро разложили ко­стер, и здесь, прямо на снегу, Лекомцев успешно закончил операцию. Орловский выжил. Ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Уже в мирное время Кирилл Прокофьевич Орловский был удостоен звания Героя Социалистического труда - за возрождение сельского хозяйства на разоренной родной Могилевщине и создание одного из лучших в Белоруссии колхоза, впоследствии получившего его имя.

В начале марта отряд Пранягина вернулся в район Налибокской пущи. Выбра­ли место для стоянки, обустраивались. Дина и Пранягин наконец-то встретились, наговорили друг другу миллион нежностей. При малейшей возможности Павел брал жену - он теперь ее иначе как женой и не называл - за руку и уводил куда- нибудь на солнечное место погулять, уединиться.

– Дыши побольше кислородом - это важно для беременных, - серьезным то­ном говорил он ей.
– Пей побольше березового сока, очень полезно в твоем по­ложении.

– У меня теперь основное занятие - дышать кислородом, - отвечала она.
– А березовый сок вообще напиток аристократов. Я его обожаю.

Не то что в отряде совсем уж голодали - открыли продовольственные запасы, сделанные заранее, - но все ж не лето.

Дина еще больше округлилась животом и еще больше похудела лицом. Даже какая-то синь появилась под глазами. Павел Васильевич подкармливал ее, как мог, а она что-то и есть особенно не хотела. Сама ничего не просила, поскольку знала: попросит, а нету. И он пошлет кого-нибудь раздобыть для нее. И это, вполне воз­можно, обернется разговорами за ее спиной. Плохими разговорами.

Комиссар отряда Ворогов, навязанный Пранягину тем усатым командиром соединения, активно проводил политзанятия, занятия с коммунистами отряда, с командирами взводов и рот. Пранягин, занимаясь хозяйственными и боевыми во­просами, не вникал в то, о чем людям толкует новый комиссар.

Пришлось обратить внимание, когда группа командиров подразделений потре­бовала шалмана для Захара Зимака, вступившего в отряд после Коссово, и еще не­скольких бойцов-евреев. Это вызвало недоумение у командира, поскольку Зимак был, в общем-то, самым обычным партизаном. Не герой, но в меру исполнитель­ный, участвовал вместе со своим взводом во всех боевых операциях. Норовил, правда, увильнуть от хозяйственных дел, предпочитая вместо них лишний раз по­торчать в карауле. Но от хозработ изнывали многие хлопцы, считая их чуть ли не наказанием. Выделялся он только тем, что при всяком удобном случае начинал рассказывать какие-либо историйки, байки, почерпнутые им из прочитанного, а порой и из своих жизненных наблюдений. Хлопцы с удовольствием слушали эти россказни, особенным успехом пользовались разнообразные любовные истории и, прежде всего, о его собственных амурных похождениях, которые, по словам Зимака, начались в четырнадцать лет, когда он еще был учеником Коссовского хедера. Затем продолжились в Слониме, где он часто гостил у родственников, но особо впечатляющий размах амурные дела приобрели во время службы Захара в Белостокской милиции. Героями веселых баек становились и многие его знако­мые, приятели как по мирной, так и военной жизни. Рассказывал он ярко, красоч­но, эмоционально и так увлекательно, что трудно было отличить в его рассказах правду от вымысла. Тем более, что правдивости никто и не требовал от веселого рассказчика. Громкий, здоровый мужской хохот следовал чуть ли не после каж­дого произнесенного им предложения. Правда, между безобидными россказня­ми проскальзывали порой ехидные историйки, замечания, реплики и об отцах- командирах. У кого в какой деревне какая краля и насколько неравнодушна она к ухаживаниям еще кое-кого. Кто из последней операции привез сколько барахла и куда, по адресам каких красавиц оно потом ушло. Собственно, подобные отрядные делишки мало для кого являлись секретом, да и грехом большим не считались - военная любовь все равно есть любовь. Но, оказалось, не всем это по душе.