Чтение онлайн

Дымил сырыми дровишками костер, пиликала гармошка, и под лучами мартов­ского солнышка уже и жилось веселее лесным людям, изморившимся за долгую студеную зиму от холода, голода и тяжелых переходов. Над костром висел казан, в котором варилась исходящая бурной пеной конина. Пену беспрестанно снимали, сбрасывая в снег, а она снова нарастала.

– Эх, без соли что за еда, - высказал общую думку всех сидевших кружком у огня донбасовский шахтер Валерка Сердюк.
– Хоть бы ты, Зимак, что-нибудь со­врал. Веселее было бы и конину жевать.

– Да, расскажи-ка Захарка, как ты хотел на польской графине жениться.

Все засмеялись.

– Да врет он все с этой польской графиней, - сердито бросил Янек Грабовский, изрядный выпивоха и бабник в обычной жизни, а в партизанской войне - хладно­кровный разведчик и крупный специалист по владению и применению холодного оружия. Не застрелить врага, а ударить кинжалом или рассечь саблей случая он не упускал.

Рассказ Зимака, скорее всего, сплошь состоявший из врак о том, как во вре­мя службы в Белостокской милиции он стал любовником сорокалетней польской графини-беженки, выдавая себя при этом за армянина, а уже после того, как по­бывал в постели у аристократки, продемонстрировал ей свое обрезанное достоин­ство и сообщил, что он местечковый советский еврей, а это вызвало бурю гнева со стороны графини, ненавидевшей евреев и Советы - не известно кого именно боль­ше, уже все слышали сто раз, но каждое повторение все равно сопровождалось гомерическим хохотом мужиков, поскольку нравилась им сама история - каждый бы хотел стать участником такого замечательного приключения - и еще потому, что всякий раз Зимак дополнял рассказ новыми деталями, подробностями, очень живо изображая финальную сцену в лицах. А все это вызывало чувство ревности со стороны Грабовского, и самого любившего порассказать о своих амурных по­хождениях, но не обладавшего способностями рассказчика.

– А про то, как в Белостокской милиции служил, расскажи, - опять обратились хлопцы к Зимаку.

– Да, пожалуй, лучше про милицию - про графиню самому уже надоело, - ото­звался Зимак.
– Да и где она, бедная, сейчас. Жива ли? Так. Значит, про милицию. Ну, слушайте. Значит, перебраться в Белосток мне посоветовал КаПэЗэБовец Коля Середа из села Зололтеево, что под Зельвой. Мы в Слониме с ним встретились, в 39-м. Как Красная армия пришла, я сразу - в Слоним. Там же молодежи пруд пру­ди. Танцы-обниманцы, вечеринки, девочки-целочки. Весело, не то что в Коссово. А Коля говорит как-то: уезжаю в Белосток, в областной центр. Я подумал и следом за ним. Нашел там Кольку, его как бывшего политического заключенного режима Пилсудского выдвинули в обком комсомола. Шишка. Он мне и советует - иди в милицию. Там зарплата, паек, форма. Револьвер дадут. Сам позвонил туда. А мне 17 лет, могут не взять. Я накинул себе годок, наврал, сам-то высокий, хоть и худой, и вот уже служу. Задачу поставили: всем «трясти» спекулянтов. А как «трясти» - спекулянтов больше, чем милиции. Весь город спекулирует с утра до вечера. На улице на кого ни посмотри, то обязательно - то ли продает, то ли покупает. А по­чему не спекулировать, я вас спрашиваю? Ситец по госцене - четыре семьдесят, вынеси на улицу - уже сорок рублей. И так со всем, что ни возьми. Главное, в магазинах ничего нет, все с рук. Литр керосина - 9 рублей, при Польше он стоил 37 грошей за литр. Катушка ниток на рынке - двадцать рублей, кило мяса - пят­надцать. При Польше мясо стоило не дороже 80 грошей. Сливочное масло, кото­рого при Польше было как грязи, в магазине стало не купить, а на рынке по 70-80 рублей. Моя зарплата оперативника - 220 рублей. Ну что, я один, мне хватало. А вот опер Сашка Груздев взялся спекулировать, собака: заказывал в артели сапоги по 180 за пару, а продавал по 500. И то, можно сказать, недорого. Их цена до 800 доходила. Были и такие идиоты-контрабандисты, что к немцам ходили через гра­ницу, закупали там часы и уже в Белостоке перепродавали советским военнослу­жащим. Вот идиоты. Сейчас понимаешь: немцы уже на этих евреев ножи точили, а они все свой еврейский гешефт делали. Придурки. Но самое интересное, что у нас в Белостокской милиции взялся служить один американец.

– Не может быть, - удивились у костра.
– Врешь ты все. Где Америка, а где Белосток. Да и кто б его взял, американца? Он же ни по-русски, ни по-польски ни бум-бум.

– Этот американец вполне был бум-бум. Родом-то он из Августово, по фами­лии Хмелевский. Давно жил в Америке. И чего-то, холера его знает, перед войной приехал на родину. Но только он приехал, наши пришли, милицию организовы­вают. Он взял и записался. Послужил - не понравилось, а как выехать? И пишет тогда письмо американскому консулу в Москву: помоги, мол, мне выехать в Аме­рику. Консул добрый такой, заботливый, 300 долларов ему прислал. Получил он их, дурачок, как положено, и тут его, гада-шпиона, в ЧК загребли.

– Расстреляли?

– Навряд ли. Отправили куда-нибудь в Сибирь, поближе к Америке.

– Ну и дурак же ваш американец оказался. Съехал бы тихо в Литву, оттуда в Швецию - и поминай, как звали.

– Ну, не все ж такие умные.

– Про баб что-нибудь лучше скажи.

– А куда ж без баб денешься? Вот был в областной прокуратуре следователь Ленька Михельсон - проходимец не только Белостока, но и всех окрестностей. Он вообще редкую юбку пропускал. Заделал регистраторше паспортного стола Главицкой, нашего же первого Белостокского горотдела, живот. А во время коман­дировки в Гродно - двоим сразу: Евгении Монедо, красивая оказалась баба, черт побери, и еще какой-то бабенке. У этой Монедо еще и золотой перстень взял на память. И они все три написали жалобы прокурору области. А тут выяснилось, что он в долг набрал несколько тысяч - один только кладовщик гродненского ре­сторана «Беларусь» Моисей Соломонович Пуд отвалил ему, если не ошибаюсь, тысяч пять рублей. Да и придурки из Гродненской прокуратуры и местные ми­лиционеры ссужали ему в долг - этакий был расторопный Хлестаков. Он когда пребывал в Гродненской командировке, перед кучерами и официантами выдавал себя за начальника областного НКВД - и не платил им. Во смеху было. Что такому стоило охмурить дурочку регистраторшу из паспортного стола Главицкую? Но у этой Главицкой, я вам скажу, груди были могучие, как танковая дивизия.
– Здоро­вый хохот прервал рассказчика.
– А в ту пору начальниками по районам работали присланные восточники. Они сначала сами приехали, а жены их потом притащи­лись. Но пока те жены собрались - вызов, разрешения, наши командиры уже на жен польских офицеров переключились. Политрук нашего отдела Яценко отхва­тил себе такую кралю, что на нее только глянешь - и по стойке «смирно» сразу становится. Клотильда Эггерт ее звали, офицерская жена. Ох и баба, я вам скажу! Застрелиться можно. Яценке пришили, конечно, разложенчество и - с должности. А председателю райисполкома одного из районов за то же самое - ничего. Сошло с рук. А он этих самых жен польских офицеров в свой кабинет по ночам водил прямо в очередь.

– Не может быть!
– не поверил народ у костра.

– А чего мне врать? Я как было рассказываю. Я тогда даже книжку об этом написал - «Рассказы оперативника» назвал. Популярно изложил в доступной форме, немного приукрасил, правда. Принес в местный Дом писателя, чтоб почи­тали, дали рекомендацию в издательство. Прихожу в этот Дом, а там писателей - больше, чем у нас в райотделе милиционеров. Человек шестьдесят, не меньше. Вообще-то их сбежалось в Белосток со всей Польши человек за двести. Может под триста. И варшавских воров в ту пору был полон Белосток. Намучились мы с ними, я вам скажу.

– С кем намучились-то? С ворами или с писателями?

– Мы, милиция, с ворами. Так вот, прихожу я в Дом писателей, а там дым до потолка, накурено, как у нас в райотделе, и все спорят, как спекулянты на рынке.

Только уже не о вещах и ценах, а о своих сочинениях. И что интересно, почти все, оказалось, пишут на еврейском. А я-то на русском написал. Кто на еврейском будет читать, я вас спрашиваю? А у них только один русский писатель был и два белорусских. На весь их писательский союз. Ну, я собрал этих троих, проставил им выпить, закусить и даю рукопись - почитайте, ребята.

– И что? Напечатали твою книгу?

– Не успели. Даже, наверное, прочитать не успели, - вздохнул Зимак.
– Война началась.

– И вы думаете, Зимак, что ваши сочинения могли бы напечатать в коммуни­стическом издательстве?
– строгим голосом спросил комиссар Ворогов. Когда он подошел к кружку у костра, Зимак и не заметил.

– Надеялся, товарищ комиссар, - вскочив с места, ответил Захар.
– В областной Белостокской газете мои корреспонденции печатали.

– Корреспонденции о начальниках-разложенцах и о высоких спекулятивных ценах?

– О борьбе со спекуляцией, о проводимых операциях по задержании вооружен­ных польских националистов-подпольщиков.

– Но партизанам вы рассказываете о другом. Вы ехидничаете, ерничаете, рас­сказывая о советской власти, издеваетесь над ней. И мы в вашей позиции еще будем разбираться.
– Ворогов повернулся и ушел.

Наступила угрюмая тишина.

– Ладно, давай конины хоть поедим. Кажется, готова.
– Сказал кашевар, и все оживились. Только Зимак оставался мрачен.

На недоуменный вопрос Пранягина к командирам, требовавшим шалмана для Зимака, - из-за чего?
– те мялись, говорили о бездельниках, нахлебниках, сио­нистах, еврейском засилье, о том, что они - «бесполезные». Говорили зло, отго­раживались якобы имеющимся таким мнением-требованием бойцов. Ничего не добившись, Пранягин решил поговорить с комиссаром, пусть он разберется и по­влияет.

– Ах вот о чем речь!
– воскликнул Ворогов, выслушав вопрос командира.
– Так у нас как раз сегодня собрание актива отряда, будут все коммунисты отряда. При­ходи, Павел Васильевич, там все обсудим, обговорим, узнаешь мнение рядовых людей.

Все мнения людей - рядовых и не очень - командир Пранягин знал давно и наизусть. Но на актив пришел.

Заседание это проходило в атмосфере частичной секретности (списки, допуск, «вам нельзя», «закройте дверь»), что должно было, по мнению его организаторов, придать «активу» ощущение значимости, нужности, избранности. Здесь собра­лось немало дельных людей, боевых партизан, но, заметил Пранягин, ни одного из слонимских и коссовских партизан не было. Пранягин не помнил, являлся ли кто-нибудь среди них коммунистом, но комсомольцы точно имелись, он знал. И уж тем более хватало боевых, героических людей.

Неизвестно, для чего комиссар собирал актив, какая предварительная тема зна­чилась для беседы, но заговорил он о следующем.

– Великий Сталин и партия учат нас, коммунистов и беспартийных, не терять революционной бдительности, уметь видеть в своих рядах и врага, и временного попутчика, чтоб вовремя принять соответствующие меры по защите нашего со­циалистического общества. Честные труженики, наши советские граждане имеют право быть защищенными от ядовитой, буржуазной, разлагающей пропаганды этих элементов. С открытым врагом разговор короткий - к стенке. Но «временный попутчик» потому и называется «попутчиком», что он пристал к нам, внедрился в наше общество временно, пока ему это выгодно. А как только выгода кончится - сразу уйдет в сторону. А мы с вами, товарищи, не из-за выгоды воюем с немецко- фашистскими оккупантами, а за нашу социалистическую Родину. До полного и окончательного разгрома врага. Я это к чему говорю?
– спросил у аудитории ко­миссар, цепко, неотрывно глядя на лица собравшихся. Некоторые с любопытством глядели на комиссара, но были и такие, кто сидел, опустив лица вниз. Разговоры «о врагах» для партизан не являлись новыми - они постоянно жили в окружении врагов, как явных так и скрытых. Враги - это немцы, полицманы да засылаемые провокаторы-шпионы. Есть и другие вооруженные формирования, блуждающие по лесу, и дружественными не всегда их назовешь. Но сейчас, видимо, комиссар говорит о чем-то ином. И он разъяснил: