Чтение онлайн

Дина взяла колечко, внимательно осмотрела его.

– Это не золото, - сказала она.
– Позолота. Тяжелое, может быть, серебряное.

Проверили, так и оказалось.

– Что теперь делать?
– спросил сам себя Павел Васильевич. И, помолчав, себе же ответил: - уже не сделаешь ничего.

То, что произошло потом, переполнило чашу терпения 51-й роты.

Трое разведчиков, узнав от местного крестьянина, что их лесник работает на немцев, расстреляли его по приказу командира разведгруппы. Надо было бы про­верить, что да как на самом деле, ведь на новой территории находились, людей местных совсем еще не знали. Поспешили, конечно. А потом выяснилось, что лесник - друг командира соединения Комаровского, а тот крестьянин, что на него навел, провокатор. И когда дошло до разбирательства, двое дружно переложили вину на третьего - это якобы он втянул их в грязное дело. Этим третьим был Бо­рис Шухмер, подпольщик из Слонимского гетто.

Приехал сам командир соединения. И парня без всякого суда пристрелил лично начштаба отряда в присутствии командира соединения. Чем выше судья, тем по­четнее при нем роль палача. Двоих других наказали тремя днями тяжелых работ. Пронягина даже не уведомили.

– Что происходит?
– не понимали бывшие подпольщики, партизаны из 51-й роты.
– Очень похоже, что осуществляется антиеврейский террор, геноцид чистой воды. В чем евреи будут виноваты завтра, а может быть, их расстрелять всех сразу, как это практикуют немцы?
– спрашивали партизаны друг друга.

Они построились у штаба отряда и потребовали объяснений. Простояли на мо­розе несколько часов, но к ним никто не вышел. Наутро роту построили приказом, оружие приказали положить на землю. Вокруг - остальные роты отряда с оружи­ем наготове, лица решительные. Боевые товарищи по оружию. Что им говорили комиссар, начальник штаба, командир соединения, коль так серьезно они готовы были видеть врагов в тех, с кем вместе громили вражеские гарнизоны, прорыва­лись из блокады, голодали? Командир соединения зол и суров - по лицу видно. Усы воинственно торчат в разные стороны. Каленым железом готов выжигать не­повиновение. Тут же Пранягин с опущенной головой. Молчит. Не молчит комис­сар соединения, коммунист, представитель от всех инстанций - ЦК и обкома. Он сейчас скажет партийную правду.

– То, что вы здесь вчера совершили, - контрреволюционный бунт! Все это бу­дет пресечено. Зачинщики - разоблачены. Многие из вас - сыновья богачей, бело­ручки, нарушающие порядок...

Песах Альперт вытянул руки ладонями вверх.

– Посмотрите, генерал. Это пролетарские мозоли. У кого из нас белые, барские руки?

Рота протянула руки командиру соединения. Дина и здесь вылезла вперед.

– Вы называете себя коммунистом, - сказала она, обращаясь к командиру сое­динения Комаровскому.
– Но коммунист - это интернационалист в высшей степе­ни. Ленин был таким. А вы - разжигаете в отряде национальную рознь и вражду. Прежде у нас такого не было. Вы Торквемада и черносотенец. То, что вы сделали с нашими товарищами, - это суд Линча.

– Ты - зачинщица мятежа!
– дрожа от злобы толстыми щеками и холеными усами, еле сдерживая себя, чтоб не сорваться на крик, ответил командир соедине­ния.
– И дорого за это заплатишь. И за свои слова тоже.

Он мог ее застрелить здесь, прямо сейчас, имел такие права, но не рискнул. Во- первых, тут был Пранягин и преданные ему бойцы, да и потом, беременная она, все уже видели. Но 51-ю роту приказал расформировать, распределив ее людей между другими ротами. Пранягин, зная, что командир соединения слов на ветер не бросает, особенно когда речь идет о мести, отправил этой же ночью Дину в Святицу, дав ей надежных провожатых.

– Павлик, родной, будь осторожен, - обнимая и целуя его на прощание, гово­рила Дина.
– Это опасные люди, страшные. От них всего можно ждать. Послушай меня - для них ты чужой. Ведь им не люди важны, а должности. Раньше я думала, что коммунистическая партия - отряд единомышленников. Теперь вижу, что всем руководит кучка злобных карьеристов, людей бесчеловечных. Жестокость они вы­дают за принципиальность. Берегись их. Я боюсь за тебя, Павлик.

– Ты все преувеличиваешь. Ты расстроена, у тебя нервное потрясение, поэто­му не можешь объективно оценивать ситуацию, - успокаивал любимого человека Пранягин.
– То, что произошло, в большей степени трагическая ошибка, заблуж­дение, которое можно объяснить нашей военной ситуацией.

– Ничем, кроме человеконенавистничества, ее нельзя объяснить.

– И про коммунистов ты не права. Ты забыла про Дудко, Аветисяна и других наших партийных товарищей.

– Ничего я не забыла. Просто они и вы - это разные люди. Вы - честные и светлые люди, они вас используют, пока нужно воевать. А потом растопчут. Верь мне, Павлик, я людей чувствую и все понимаю.

– Хорошо, но главное - ты берегись.
– Он нежно и ласково погладил ее кру­гленький живот. Дина улыбнулась:

– О нём не волнуйся, я себя отлично чувствую. Главное - помни мои слова. Эти люди способны на все. А нам ты нужен.

Пранягин тоже улыбнулся:

– Ну и как же мы друг без друга?

– Никак, - опять обнимая его за шею, говорила Дина.
– Поэтому долго здесь не задерживайся, возвращайтесь с отрядом в наши места. А мы тебя с нетерпением будем ждать.

Она садилась в сани, улыбалась, в свете костра сверкали ее глаза. Поправляя широкий овчинный тулуп, случайно нащупала в кармане «лимонку» - оборони­тельного действия осколочная граната Ф-1. Поняла: Павлик позаботился, чтоб имелся последний аргумент на всякий случай. Усевшись в сено бочком, она цепко ухватила свой автомат.

– Все будет хорошо, Павлик. До встречи!

И сани в сопровождении нескольких верховых автоматчиков скрылись в тем­ноте. Пранягин смотрел им вслед и вдруг поймал себя на том, что подсознательно мозг вырабатывает оправдательное объяснение отправки Дины перед «ними» - командиром соединения, его комиссаром, особистом, своим комиссаром, началь­ником штаба. Возникло внутренне ощущение чего-то неприятного, противного, отталкивающего. За полтора года партизанской войны такого с ним ни разу не было. За все предыдущие тяжелые месяцы партизанской жизни в лесу, прошед­шие в боях, на морозе, без еды, в изношенной, грязной, обовшивевшей одежде, при постоянной угрозе со стороны оккупантов и полиции, в заботах об отряде, о людях, о добывании оружия, патронов и лекарств, получении разведданных, рас­ширении сети связных и всего прочего, что свалилось на него как на командира партизанского отряда, такого ощущения Пранягин ни разу не испытывал. Он всег­да жил в ладу с собой, ибо всегда и во всех случаях поступал честно, по совести, не хитрил перед товарищами, не вел с кем-нибудь одним тайных разговоров о другом, не рассчитывал сегодня сделать так, чтобы завтра, в будущем, ему самому была от этого выгода. Он, как и все его товарищи, жил одним - войной с фашиста­ми. Остальные инсинуации считались мелочью и ерундой. В его сознании вплоть до последнего времени мир делился так: вот есть немцы, фашистские оккупанты и все, что с ними связано, и есть мы, партизаны, собравшиеся здесь, в лесу, чтоб их уничтожать. И все. Теперь, понимал Пранягин, есть еще «они». Те, кто следит за его поведением. И за поведением его товарищей. «Они» вправе, оказывается, давать их поведению оценку, вершить суд - точнее самосуд - и расправу. «Они» могут кого-то посчитать недостойным воевать с врагом-фашистом. И наказать тем, что сами убьют. Они хотят быть сильны убийствами. Быть сильны умом, лич­ным примером, умением организовать людей они не могут. В сорок первом они, в своем подавляющем большинстве, бежали впереди немецких танков, побросав обкомы, квартиры, армии, города, республики, народы, которыми «мудро» руко­водили. Сейчас, в сорок третьем, «они» появились.

В Святице, на последнем месте базирования отряда, события, между тем, раз­вивались иначе.

Вечером шестнадцатого февраля командир группы «Соколы» полковник Ор­ловский получил агентурные данные: гауляйтер Белоруссии Вильгельм фон Кубе в сопровождении гебиткомиссара Барановичского округа Фридриха Фенса и других высокопоставленных немецких чинов завтра, 17 февраля, приедет в Ма- шуковский лес на кабанью охоту. Покушение на Кубе Орловским обдумывалось давно. Разрабатывая всевозможные версии, он склонялся даже к такому варианту, чтоб самому проникнуть в Минск и застрелить гауляйтера. При этом Орловский прекрасно понимал, что такой вариант - самоубийствен, но он, в принципе, готов был пойти на него как на крайнюю меру, если никак по-другому до гауляйтера не получится добраться. А тут - на тебе, Кубе сам готов пожаловать в Пущу. Такой удачный случай - пустить кровь гитлеровскому ставленнику - Орловский не мог пропустить. И он тотчас приказал группе готовиться. Но людей все же мало, де­вять человек вместе с ним. Впрочем, из группы диверсантов-подрывников можно подобрать кое-кого. Орловский перебрал в уме кандидатуры каждого из них. Не густо, но выбор есть. И он остановился на Ликере и Кремене. Спокойствие, вы­держка, исполнительность, дисциплинированность и немногословность этих мо­лодых людей обращали на себя внимание. Знал уже опытный партизан-диверсант и результативность их выходов на железные и автомобильные дороги - несколь­ко пущенных под откос эшелонов и подорванных машин характеризовали ребят в глазах Орловского лучше всего. Велел их позвать. Пришли, встали по стойке «смирно», смотрят прямо в глаза.

– Предстоит дело, из которого можем не вернуться. Если сомневаетесь в себе - можете быть свободными.

– Никак нет, товарищ полковник. Готовы на все, - отчеканил Кремень.

– Отвечай за себя, - почти не разжимая губ, зло сказал Орловский.

– Готов к любому заданию, - тотчас доложил Ликер.

– Тогда до конца операции поступаете в мое полное распоряжение, - сказал Орловский.
– Предстоит охота на крупную дичь. Маскхалаты, боеприпасы полу­чите здесь же, в нашей группе. Никуда не отлучаться. Выходим через два часа.