Чтение онлайн

К хутору Галендерия они подъехали под вечер. Минут десять понаблюдали за ним из леса, все здесь было мирно и спокойно. Когда входили во двор, ведя коня в поводу, из хлева слышались цыркающие звуки струй молока о подойник - доили корову. Из хаты им навстречу вышел мужчина, местный крестьянин, и, радост­но улыбаясь Лене, принялся энергичными жестами что-то ей рассказывать. Дина поняла - глухонемой. Лена ему живо что-то отвечала на языке жестов, при этом бойко помогала себе живой речью.

– Это наш связной Головчиц, - пояснила Лена.
– Говорит, что молодой полицей­ский Савосько выдал полиции связных отряда Золотова - семью Захарчуков. Их увезли в местечко. Еще сказал, что есть предатель в Кайшовке. Кто-то выдал раз­ведчиков, ночевавших на хуторе Николая Кривицкого. Трое погибли. Мы об этом уже знали, но не знаем, кто предал. В самой Кайшовке, говорит, сейчас спокойно.

В это время из хлева вышла женщина средних лет с полным подойником мо­лока.

– Добрый вечар, - приветливо улыбаясь, сказала она, остановившись перед девчатами.

– Добрый вечар, тетка Антося, - откликнулась Лена, а за нею и Дина.
– Добрый вечар.

– Твоя подруга, Лена?
– Антося кивнула головой на Дину.
– Откуль у вас в лесе таки файныя дзяучынки берутся? Разам з вами и хлопцам веселее быть. А я зараз вас свежим молочком почастую.

Она вошла с подойником в летнюю кухню и скоро вышла, неся два тяжелых глечика, сверху на каждом лежала крупная краюха пахучего домашнего черного хлеба. Глухонемой сердито стал жестикулировать в адрес тетки Антоси. Она за­смеялась.

– Злуется, что не позвала вас в хату, не усадила за стол, - сказала тетка и зама­хала в ответ руками.
– Не сварыся, зараз сала засмажу, яечню зраблю. А свежего пускай попьют.

И уже шагнула в сторону хаты, но Лена, допив молоко и дожевывая хлеб, энер­гично запротестовала:

– Не треба, тетка Антося. Хопить нам и этого. Дзякуй. Да и немашака часу, пойдем в Кайшовку. Раницей вернемся - тады и поедим. А вы, дядька, коня до- гледите, кали ласка.

Немой закивал и, взяв коня под уздцы, повел к хлеву. Тем временем и Дина до­пила вкусное парное молоко, поправила сползший с плеча карабин и с чувством искренней благодарности протянула хозяйке пустой глечик.

– Дзякуй, тетка Антося. Большое вам спасибо. Очень вкусно.

Тетка в ответ покивала головой:

– Дай Бог вам, дзяучатки.

– Пошли, - сказала Лена.
– Пока дойдем до вески, как раз ночь и будет.

И они зашагали - две стройные девичьи фигуры, каждая с оружием за спиной, а если бы оглянулись, то увидели бы, как тетка Антося перекрестила их своей на­труженной рукой.

К деревне Кайшовке подошли в густой темноте. У крайнего дома Лена вдруг остановилась и минут пять чутко прислушивалась к звукам темной, казалось, спя­щей деревни. Тревожное ощущение сжало сердце Дины. Ей, как в детстве, когда она маленькой девочкой боялась темноты, показалось, что тут кто-то их поджида­ет. Этот кто-то, конечно, вооруженный враг - полицейская засада. Но не врагов она боялась - чувство готовности к схватке, к оказанию сопротивления, к готовности стрелять во врагов, к бою, овладев ею в начале войны, не покидало ее ни минуту, уступая только периодически первенство лишь еще более сильным чувствам люб­ви к мужу и сыну. Опасалась Дина невидимой, неожиданной опасности, такой, например, как удар в спину, когда оказать сопротивление она не была готова. Она, закаленная, опытная партизанка, знала, что партизаны - хозяева ночи, но оказав­шись первый раз в разведке, в ситуации, когда рядом с тобой не бойцы отряда, не группа отважных, геройских, надежных хлопцев, а лишь такая же слабая, хрупкая девчонка, как и она сама, почувствовала себя неуверенно.

– Пошли, - тихо сказала Лена. Теперь они держали оружие наизготовку. В двух­трех местах взбрехнули собаки, но вот Лена уверенно свернула во двор одной хаты. Собаки здесь не было. Они обошли со двора, с этой стороны в окошке сла­бо светился огонек. Слышался спокойный разговор. Лена осторожно стукнула в стекло. Видно было, как в хате качнулись тени, и женская фигура на миг закрыла собой свет.

– Кто?
– спросили из-за двери.

– Ваша Алена.

Дверь открылась. И еще не видно было лица говорившего, но по доброте че­ловеческого голоса стало ясно, юной партизанке Алене здесь рады. Это был дом Василия Николаевича Солодухи и его жены Анны Антоновны. Их сын Николай Солодуха давно был партизанским связным.

– Алена, доченька, праходь, кали ласка. У нас все тихо.

Зашли, обычная сельская хата - небольшая, крытая соломой, с земляным по­лом и огромной русской печью.

– Добрый вечер. Со мной наша Дина из отряда, - как только вошли в освещен­ную комнату, сказала Лена.

– Вот и добра, вот и добра, - ответили хозяева.
– Проходьте, сядайте, будем вячэрать.

Девушки не успели расположиться и осмотреться - последнее касалось только Дины, Лена, судя по всему, была здесь своим человеком, - а с печи их вниматель­но рассматривали их две пары любопытных детских глаз.

Дина и Лена сели на лавку, где им показали хозяева, - так, что из окна их не было видно, оружие продолжая держать в руках. Лена сразу стала расспрашивать, кто из деревенских мог выдать партизан отряда Золотова, часто ли бывает здесь молодой полицейский Савосько, кто еще из молодежи хотел бы податься в лес к партизанам и что известно о готовящейся полицейской акции против партизан - о том, что такая намечается, партизаны узнали буквально вчера. Дина вполуха слушала, что отвечают хозяева, но с большим интересом смотрела на детей. К ее удивлению это была явно еврейская детвора - черноволосые, в кудряшках, с пол­ными жгучего детского любопытства озорными карими глазенками. Когда на стол подали горячую бульбу в мундирах, кислое молоко, сало и сковороду со скворча­щей яичницей, все детское внимание с гостей переключилось на еду. Сначала они что-то зашептали друг другу, захихикали, а потом приумолкли, глядя, как взрос­лые едят. Но, несмотря на приглашение Дины слезть с печи и сесть за стол, не двинулись с места, пока хозяин дома не закомандовал:

– Машка и Мишка, а ну-ка, к столу!

Взвизгнув от радости, детвора тотчас ссыпалась с печи и уселась на лавку. Девочка - постарше, лет двенадцати, мальчонка - лет семи. Когда начали есть, девочка, как старшая, время от времени шептала ему на ухо: «не бери помногу», «не набивай полный рот», «подумают, что ты голодный». И стреляла глазами на незнакомых тетей. Мальчишка на ответы времени не тратил. Дина смотрела на них, и неожиданно у нее по щекам потекли слезы. У нее, «железной» Дины, ни­когда почти не поддающейся размягчающим волю эмоциям сострадания, сопере­живания, вдруг остро, до рыданий, заболела душа за всех детей войны, которые мучились, страдали и гибли в страшной, затеянной взрослыми людьми войне. И, прежде всего, слезы, страдания и боль сердца были за своего крошечного, нена­глядного сыночка. Ей так вдруг захотелось, бросив все на свете, бежать к нему, найти его, схватить, прижать к сердцу и целовать, целовать родное личико, руч­ки, ножки - самого родного в мире человечка. И она, не выдержав нахлынувшей волны сильных материнских чувств сострадания к детям, неожиданно для себя вдруг схватила старательно работавшего ложкой мальчишку, прижала к себе и расцеловала его. А потом вскочила и выбежала из хаты, забыв про оружие, остав­шееся стоять у стенки. Маленький Мишка, ошарашенный столь неожиданным по­ступком незнакомой тети, недоуменно посмотрел ей вслед, потом по очереди на каждого из взрослых, сидящих в хате, словно ожидая то ли объяснения действиям тети, то ли распоряжений со стороны взрослых. Но все молчали. Помолчали и дети, тихонько доели ужин, залезли на печь и, спрятавшись за занавеской, при­нялись шептаться. Хозяйка прибрала со стола.

– Дина - жена Павла Васильевича Пранягина, нашего начальника штаба соеди­нения. У них сынок в этом году родился. Переживает она очень, - сказала Лена.

В доме партизанских связных имя Пранягина было известно.

– Знаешь что, Лена, - сказал Николай Солодуха, - хоть и спокойно, но все-таки лучше вам в нашей хате не спать. Я вас отведу к бабе Сарке на сеновал. Оттуда и наш двор видно, и до леса кустарником по балочке близенько. А я подежурю на улице, на рассвете загляну к вам.

Укрывшись домотканой дерюжкой, девчонки, свернувшись клубочками и при­жавшись друг к другу, утопали в душистом свежем сене. Дина не могла уснуть сразу, хоть и сильно устала за этот день. Лена же уснула, едва опустила голову на кулачок. Она и проснулась первая. Небо начинало светлеть. Лена тихонько взяла за плечо напарницу и слегка потрясла. Дина тотчас проснулась и села, сразу взяв­шись за карабин.

– Что, пора?

– Да. Пойдем.

– К хозяевам заглянем?

– Лучше не надо. Увидеть могут.

– Слушай, Лена, откуда у них в семье еврейские дети?

– Из городской гетты, сироты. Тут много в весках и хуторах таких детей живёт.

– И никто не выдает?

Лена пожала плечами:

– Детей?

Действительно, как это - выдавать детей? Какие они враги, кому они угроза? По расчетам немцев, все живущие по хуторам и деревням еврейские дети давно должны быть уничтожены. Потому что еврейские. Но вопреки всем фашистским расчетам дети оставались живыми, новые семьи стали им родными, дети росли, помогали по хозяйству, играли с местной детворой и сами стали местными, род­ными людьми.

– А эта тетка Сарка?

– Белоруска. Крещеная так. Тут вся веска - белорусы. Ну, давай будем слазить да пойдем. До отряда путь неблизкий.

Но в этот момент на улице раздался крик:

– Куда! Стоять!

И в гулкой туманной тишине грохнул выстрел.

– А-а-а!
– вскрикнул после выстрела человек.

Партизанки тревожно глядели в чердачное окошко.

– Это Коля Солодуха. В него стреляли. Полиция...
– сказала Лена.
– Предупре­дил. Коля...

И в этот момент во двор Солодухи галопом влетели трое конников в полицей­ской форме. Они спрыгнули с лошадей и бросились в избу. В доме закричали, раздались винтовочные выстрелы. Тем временем другие полицейские за руки вта­щили во двор человека, его светлая домотканая рубаха со спины была вся в крови. Лена сразу узнала Колю Солодуху. Из дома вышли трое, один из них держал за волосы детей.