Самопознание и Субъективная психология
Шрифт:
"Белинский был прав, давая пренебрежительный отзыв о Надеждине, но снисходительный о книге Карпова. Прав он был и в своем недоумении насчет ценности психологизма Карпова: Карпов, действительно, "стеснил философию" и "вместо живого духа ее, получил мертвую психологию". Отгадал Белинский и тайный источник этого психологизма: "метафизическое (в смысле автора), — констатирует он, — снова приводит нас к психологии и снова разлучает нас с истинною философиею "".
Как вы заметили, и сам Густав Шпет, который посвящает Карпову довольно много внимания в "Очерках развития русской философии", согласен с пренебрежением Белинского. Он тоже «снисходит» к Карпову и его тяге к психологии, при этом изрядно ругая. Чтобы облегчить понимание Шпета, когда вы будете читать у него о Карпове, я, пожалуй, выскажу одно предположение.
Ученик Челпанова, Густав Густавович Шпет, поляк по происхождению, считался одним из сильнейших русских философов и, главное, методологов науки начала XX века. При этом вполне оправдано мнение, что он начал развивать идеи, близкие к Феноменологии Эдмунда Гуссерля, вполне независимо от того и чуть ли не раньше. Точно я этого не знаю, но на основной его феноменологической книге "Явление и смысл" 1914 года издания стоит сердечное посвящение господину профессору Гуссерлю.
Значит, он точно гордился своими феноменологическими успехами и, возможно, гордился тем, что был открывателем этого направления в русской философии.
Однако у Зеньковского, который вообще-то в своей "Истории русской философии" следует во многом за Шпетом, есть один намек:
"Карпов свободен от крайностей эмпирического метода. "Психология должна начинать свое поприще исследованием человеческого бытия, а не деятельности", утверждает Карпов. Он в несколько наивном энтузиазме уверен, что "беспристрастное исследование человеческой природы " достаточно, чтобы освободить наш ум от заблуждений, связать мысль с положениями веры, — так как человек находит в себе живое отношение не только к миру внешнему, но и к миру высшему.
Эту часть психологии Карпов называет феноменологией — и здесь он устанавливает ряд интересных различений, иногда напоминающих анализы Гуссерля".
Шпет почему-то не заметил феноменологии Карпова. И вовсе не потому, что она была скрыта в его психологии, недоступной пониманию философа. Сам Шпет писал о психологии и вполне может считаться психологом. К примеру, его "Введение в этническую психологию" писалось им, чтобы дать образец строгости методологических обоснований науки. А в "Один путь психологии и куда он ведет" Шпет вообще пытался выстроить нау-коучение психологии. Он даже начинает ее с рассуждений, близких рассуждениям Карпова, когда тот рассуждает о том, какой должна быть психология.
Тем не менее, Шпет как-то криво, однобоко видит всего Карпова. И я даже подозреваю, что он недобросовестен или ревнует.
Впрочем, надо это честно признать, Шпет в основном ратует за чистоту философии, возмущаясь тем, что Карпову было дело до государства, правления, народа. Основные претензии к Карпову скрываются у Шпета вот за этими словами:
"Говоря строго, у нас не было православной философской школы, а есть только свой стиль- плохой стиль, но стиль и свой- духовно-академического философствования: при всем добросовестном, почти физическом, можно сказать, воловьем трудолюбии, стиль ленивой туго дающейся мысли, сопровождающейся какою-то недоговоренностью, каким-то "себе на уме", которое как будто ждет доверия к своей глубине и тонкости, но не внушает, однако, его — нет его, и откуда ему взяться, из чего зародиться, на что опереться?.." (Шпет. Очерк, с. 175).
Вердикт, иначе не скажешь. Приговор. И не только суровый, но и обоюдоострый. Ведь закончить такими словами рассказ о другом философе, — это значит присвоить лично себе все черты описанного философского великолепия. Не слабо себя ценил Густав Шпет!
Кстати, и Александр Введенский умудрился походя подписаться под коллективным прошением сообщества философов умертвить Карпова и не открывать его трудов.
Без указания источника, очевидно, словца лишь красного ради, он помещает в своей речи "Судьбы философии в России", произнесенной на первом публичном заседании философского общества при Петербургском Университете в 1898 году вот такой анекдот про прежнее житье:
"А как отзывались все эти неблагоприятные условия на учащихся в духовных академиях? Трудно поверить, что академические студенты были доведены до того, что предпочитали профессоров, которые неясно излагают свой предмет.
"Что это за наставник! — говорили они, — у него все так ясно, не на чем и головы поломать, то ли дело Карпов: у него в классе ничего не поймешь, да и потом думаешь, думаешь и все-таки часто не поймешь. Вот это так профессор!"
Естественное стремление молодежи к умственной самодеятельности приходилось удовлетворять исключительно путем разгадывания туманных выражений профессора!".
Как вы сами ощущаете, хотелось ли кому-нибудь читать Карпова после такой рекламы ведущих светил философии?
А ведь при этом Введенский, похоже, Карпова вообще не открывал. Думаю, дальше это станет очевидным. А Шпет определенно видит у Карпова не Карпова, а что-то свое, то, на что настроен его строгий и чистый философский глаз. И все, что он поминает из Карпова, выдернуто откуда угодно, но только не из начала его рассуждений и не последовательно. Великий методолог Шпет точно слепнет, читая Карпова, и не видит того, как Карпов обосновывает свою науку.
У меня нет задачи отстаивать Карпова-философа. Я склонен считать, что те слабости, что нашел у него Шпет, действительно существуют, но это одна из составляющих. Другая — это психология и философия самопознания. Меня привлекает именно она, Шпета и других именно она почему-то отталкивала.
В 1922 году, когда писался очерк Шпета, цитатой из Белинского, почти как цитатой из Ленина, можно было заткнуть любой рот, даже давно умершего мыслителя. Сказать про кого-то словами Белинского, что он "действительно "стеснил философию" и "вместо живого духа ее получил мертвую психологию "", — это убийство. Подумайте сами, мог ли после этого хоть кто-то из имеющих власть в науке, разрешить поминать Карпова в психологии? Шпет делает подлость, хотя его и оправдывает то, что он еще об этом не знает. Репрессии на ученых еще только грядут. А какой же чистый ученый может допустить мысль, что то, что творится в политике государства и управлении, может иметь отношение к науке? Трудолюбие воловье, а мысль ленивая, дается туго…
Использует он Белинского и для того, чтобы оправдаться в том, почему не хочет действительно понимать рассуждения Карпова:
"Отгадал Белинский и тайный источник этого психологизма: "Метафизическое (в смысле автора), — констатирует он, — снова приводит нас к психологии и снова разлучает нас с истинною философиею".
Спиритуализм в такой же мере всегда психологистичен, как материализм — механистичен".
Как, однако, хорошо спелись строгий философ и революционный демократ! Прямо как один памфлет вместе пишут. А о чем это они?
Да о той же самой травле, которую устроил Белинский в «Современнике» всем противникам Сеченова и физиологического триумфа. И начиналась она, как вы видите, с Карпова.
Что означают в действительности использованные здесь Шпетом и Белинским ученые слова? Что такое «метафизическое» у Карпова, сам Шпет объяснит чуть дальше: "Мыслимое есть вторая характеристика метафизического" (Там же, с. 169).
И что такое спиритуализм? Это в философии направление, признававшее дух, а в психологии — душу.